На взяточников гром всё с каждым днем сильней 
Теперь гремит со всех журнальных батарей. 
Прекрасно! Поделом! К чему спускать пороку? 
Хотя и то сказать: в сих залпах мало проку, 
И, как ни жарь его картечью общих мест, 
Кот Васька слушает да преспокойно ест. 
Фонвизина слыхал, слыхал он и Капниста, 
И мало ли кого? Но шиканья и свиста 
Их колких эпиграмм не убоялся кот, 
Он так же жирен всё и хорошо живет. 
Конечно, к деньгам страсть есть признак ненавистный, 
Но сами, господа, вы вовсе ль бескорыстны? 
Не гнетесь ли и вы пред золотым тельцом? 
И чисты ль вы рукой, торгующей пером? 
Кто спорит! Взяточник есть человек презренный, 
Но, сребролюбия недугом омраченный, 
Писатель во сто раз презренней и того. 
Дар слова — божий дар, — он в торг пустил его. 
Свой благородный гнев, и скорбь, и желчь, и слезы 
Всё ценит он, торгаш, по таксе рифм и прозы. 
Сей изрекаемый над грешниками суд, 
Сей проповедник наш, сей избранный сосуд, 
Который так скорбит о каждой нашей язве, 
Никак он не прольет целебной капли, — разве 
За деньги чистые, чтобы купить на них 
Чем утолить пожар всех алчностей своих. 

1875