Сознаться должен я, что наши хрестоматы 
Насчет моих стихов не очень тороваты. 
Бывал и я в чести; но ныне век другой: 
Наш век был детский век, а этот — деловой. 
Но что ни говори, а Плаксин и Галахов, 
Браковщики живых и судьи славных прахов, 
С оглядкою меня выводят напоказ, 
Не расточая мне своих хвалебных фраз. 
Не мне о том судить. А может быть, и правы 
Они. Быть может, я не дослужился славы 
(Как самолюбие мое ни тарабарь) 
Попасть в капитул их и в адрес-календарь, 
В разряд больших чинов и в круг чернильной знати, 
Пониже уголок — и тот мне очень кстати; 
Лагарпам наших дней, светилам наших школ 
Обязан уступить мой личный произвол. 
Но не о том здесь речь: их прав я не нарушу; 
Здесь исповедью я хочу очистить душу: 
При случае хочу — и с позволенья дам - 

Я обнажить себя, как праотец Адам. 
Я сроду не искал льстецов и челядинцев, 
Академических дипломов и гостинцев, 
Журнальных милостынь не добивался я; 
Мне не был журналист ни власть, ни судия; 
Похвалят ли меня? Тем лучше! Не поспорю. 
Бранят ли? Так и быть — я не предамся горю; 
Хвалам — я верить рад, на брань — я маловер, 
А сам? Я грешен был, и грешен вон из мер. 
Когда я молод был и кровь кипела в жилах, 
Я тот же кипяток любил искать в чернилах. 
Журнальных схваток пыл, тревог журнальных шум, 
Как хмелем, подстрекал заносчивый мой ум. 
В журнальный цирк не раз, задорный литератор, 
На драку выходил, как древний гладиатор. 
Я русский человек, я отрасль тех бояр, 
Которых удальство питало бойкий жар; 
Любил я — как сказал певец финляндки Эды - 
Кулачные бои, как их любили деды. 
В преданиях живет кулачных битв пора; 
Боярин-богатырь, оставив блеск двора 
И сняв с себя узду приличий и условий, 
Кидался сгоряча, почуя запах крови, 
В народную толпу, чтоб испытать в бою 
Свой жилистый кулак, и прыть, и мощь свою. 
Давно минувших лет дела! Сном баснословным 
Угасли вы! И нам, потомкам хладнокровным, 
Степенным, чопорным, понять вас мудрено. 
И я был, сознаюсь, бойцом кулачным. Но, 
«Журналов перешед волнуемое поле, 
Стал мене пылок я и жалостлив стал боле». 

Почтенной публикой (я должен бы сказать: 
Почтеннейшей — но в стих не мог ее загнать) - 
Почтенной публикой не очень я забочусь, 
Когда с пером в руке за рифмами охочусь. 
В самой охоте есть и жизнь, и цель своя 
(В Аксакове прочти поэтику ружья). 
В самом труде сокрыт источник наслаждений; 
Источник бьет, кипит — и полон изменений: 
Здесь рвется с крутизны потоком, там, в тени, 
Едва журча, змеит игривые струи. 
Когда ж источник сей, разлитый по кувшинам, 
На потребление идет — конец картинам! 
Поэзии уж нет; тут проза целиком! 
Поэзию люби в источнике самом. 

Взять оптом публику — она свой вес имеет. 
Сей вес перетянуть один глупец затеет; 
Но раздроби ее, вся важность пропадет. 
Кто ж эта публика? Вы, я, он, сей и тот. 
Здесь Петр Иванович Бобч_и_нский с крестным братом, 
Который сам глупец, а смотрит меценатом; 
Не кончивший наук уездный ученик, 
Какой-нибудь NN, оратор у заик; 
Другой вам наизусть всего Хвостова скажет, 
Граф Нулин никогда без книжки спать не ляжет 
И не прочтет двух строк, чтоб тут же не заснуть; 
Известный краснобай: язык — живая ртуть, 
Но жаль, что ум всегда на точке замерзанья; 
«Фрол Силич», календарь Острожского изданья, 
Весь мир ему архив и мумий кабинет; 
Событий нет ему свежей, как за сто лет, 
Не в тексте ум его ищите вы, а в ссылке; 
Минувшего циклоп, он с глазом на затылке. 
Другой — что под носом, того не разберет 
И смотрит в телескоп всё за сто лет вперед, 
Желудочную желчь и свой недуг печальный 
Вменив себе в призыв и в признак гениальный; 
Иной на всё и всех взирает свысока: 
Клеймит и вкривь и вкось задорная рука. 
И всё, что любим мы, и всё, что русским свято, 
Пред гением с бельмом черно и виновато. 
Там причет критиков, пророков и жрецов 
Каких-то — невдомек — сороковых годов, 
Родоначальников литературной черни, 
Которая везде, всплывая в час вечерний, 
Когда светилу дня вослед потьма сойдет, 
Себя дает нам знать из плесени болот. 
Так далее! Их всех я в стих мой не упрячу. 
Кто под руку попал, тех внес я наудачу. 
Вот вам и публика, вот ваше большинство. 
От них опала вам, от них и торжество. 
Всё люди с голосом, всё рать передовая, 
Которая кричит, безгласных увлекая; 
Всё люди на счету, всё общества краса. 
В один повальный гул их слившись голоса 
Слывут между людьми судом и общим мненьем. 
Пред ними рад пребыть я с истинным почтеньем, 
Но всё ж, когда пишу, скажите, неужель 
В Бобч_и_нском, например, иметь себе мне цель? 
В угоду ли толпе? Из денег ли писать? 
Всё значит в кабалу свободный ум отдать. 
И нет прискорбней, нет постыдней этой доли, 
Как мысль свою принесть на прихоть чуждой воли, 
Как выражать не то, что чувствует душа, 
А то, что принесет побольше барыша. 
Писателю грешно идти в гостинодворцы 
И продавать лицом товар свой! Стихотворцы, 
Прозаики должны не бегать за толпой! 
Я публику люблю в театре и на балах; 
Но в таинствах души, но в тех живых началах, 
Из коих льется мысль и чувства благодать, 
Я не могу ее посредницей признать; 
Надменность ли моя, смиренье ль мне вожатый - 
Не знаю; но молве стоустой и крылатой 
Я дани не платил и не был ей жрецом. 

И я бы мог сказать, хоть не с таким почетом: 
«Из колыбели я уж вышел рифмоплетом». {*} 
Безвыходно больной, в безвыходном бреду, 
От рифмы к рифме я до старости бреду. 
Отец мой, светлый ум вольтеровской эпохи, 
Не полагал, что все поэты скоморохи; 
Но мало он ценил — сказать им не во гнев - 
Уменье чувствовать и мыслить нараспев. 
Издетства он меня наукам точным прочил, 
Не тайно ль голос в нем родительский пророчил, 
Что случай — злой колдун, что случай — пестрый шут 
Пегас мой запряжет в финансовый хомут 
И что у Канкрина в мудреной колеснице 
Не пятой буду я, а разве сотой спицей; 
Но не могли меня скроить под свой аршин 
Ни умный мой отец, ни умный граф Канкрин; 
И как над числами я ни корпел со скукой, 
Они остались мне тарабарской наукой... 

Я не хочу сказать, что чистых муз поборник 
Жить должен взаперти, как схимник иль затворник. 
Нет, нужно и ему сочувствие людей. 
Член общины, и он во всем участник с ней: 
Ее труды и скорбь, заботы, упованья - 
С любовью братскою, с желаньем врачеванья 
Всё на душу свою приемлет верный брат, 
Он ношу каждого себе усвоить рад, 
И, с сердцем заодно, перо его готово 
Всем высказать любви приветливое слово. 
И славу любит он, но чуждую сует, 
Но славу чистую, в которой пятен нет. 
И я желал себе читателей немногих, 
И я искал судей сочувственных и строгих; 
Пять-шесть их назову — достаточно с меня, 
Вот мой ареопаг, вот публика моя. 
Житейских радостей я многих не изведал; 
Но вместо этих благ, которых бог мне не дал, 
Друзьями щедро он меня вознаградил, 
И дружбой избранных я горд и счастлив был. 
Иных уж не дочтусь: вождей моих не стало; 
Но память их жива: они мое зерцало; 
Они в трудах моих вторая совесть мне, 
И вопрошать ее люблю наедине. 
Их тайный приговор мне служит ободреньем 
Иль оставляет стих «под сильным подозреньем». 

Доволен я собой, и по сердцу мне труд, 
Когда сдается мне, что выдержал бы суд 
Жуковского; когда надеяться мне можно, 
Что Батюшков, его проверив осторожно, 
Ему б на выпуск дал свой ценсорский билет; 
Что сам бы на него не положил запрет 
Счастливый образец изящности афинской, 
Мой зорко-сметливый и строгий Боратынский; 
Что Пушкин, наконец, гроза плохих писак, 
Пожав бы руку мне, сказал: «Вот это так!» 
Но, впрочем, сознаюсь, как детям ни мирволю, 
Не часто эти дни мне падают на долю; 
И восприемникам большой семьи моей 
Не смел бы поднести я многих из детей; 
Но муза и теперь моя не на безлюдьи, 
Не упразднен мой суд, есть и живые судьи, 
Которых признаю законность и права, 
Пред коими моя повинна голова. 
Не выдам их имен нескромным наговором, 
Боюсь, что и на них посыплется с укором 
Град перекрестного, журнального огня; 
Боюсь, что обвинят их злобно за меня 
В пристандержательстве моей опальной музы - 
Старушки, связанной в классические узы, - 
В смешном потворстве ей, в пристрастии слепом 
К тому, что век отпел и схоронил живьем. 
В литературе я был вольным казаком, - 
Талант, ленивый раб, не приращал трудом, 
Писал, когда писать в душе слышна потреба, 
Не силясь звезд хватать ни с полу и ни с неба, 
И не давал себя расколам в кабалу, 
И сам не корчил я вождя в своем углу... 

1854