Я помню этот дом, я помню этот сад: 
Хозяин их всегда гостям своим был рад, 
И ждали каждого, с радушьем теплой встречи, 
Улыбка светлая и прелесть умной речи. 
Он в свете был министр, а у себя поэт, 
Отрекшийся от всех соблазнов и сует; 
Пред старшими был горд заслуженным почетом: 
Он шел прямым путем и вывел честным счетом 
Итог своих чинов и почестей своих. 
Он правильную жизнь и правильный свой стих 
Мог выставить в пример вельможам и поэтам, 
Но с младшими ему по чину и по летам 
Спесь щекотливую охотно забывал; 
Он ум отыскивал, талант разузнавал, 
И где их находил — там, радуясь успеху, 
Не спрашивал: каких чинов они иль цеху? 
Но настежь растворял и душу им, и дом. 
Заранее в цветке любуяся плодом, 
Ласкал он молодежь, любил ее порывы, 
Но не был он пред ней низкопоклонник льстивый, 
Не закупал ценой хвалебных ей речей 
Прощенья седине и доблести своей. 
Вниманьем ласковым, судом бесстрастно-строгим 
Он был доступен всем и верный кормчий многим. 
Зато в глупцов метка была его стрела! 
Жужжащий враль, комар с замашками орла, 
Чужих достоинств враг, за неименьем личных; 
Поэт ли, образец поэтов горемычных; 
Надутый самохвал, сыгравший жизнь вничью, 
Влюбленный по уши в посредственность свою 
(А уши у него Мидасовых не хуже); 
Профессор ли вранья и наглости к тому же; 
Пролаз ли с сладенькой улыбкою ханжи; 
Болтун ли, вестовщик, разносчик всякой лжи; 
Ласкатель ли в глаза, а клеветник заочно, - 
Кто б ни задел его, случайно иль нарочно, 
Кто б ни был из среды сей пестрой и смешной, 
Он каждого колол незлобивой рукой, 
Болячку подсыпал аттическою солью - 
И с неизгладимой царапиной и болью 
Пойдет на весь свой век отмеченный бедняк 
И понесет тавро: подлец или дурак. 

Под римской тогою наружности холодной, 
Он с любящей душой ум острый и свободный 
Соединял; в своих он мненьях был упрям, 
Но и простор давать любил чужим речам. 
Тип самобытности, он самобытность ту же 
Не только допускал, но уважал и вчуже; 
Ни пред собою он, ни пред людьми не лгал. 
Власть моды на дела и платья отвергал: 
Когда все были сплошь под черный цвет одеты, 
Он и зеленый фрак, и пестрые жилеты 
Носил; на свой покрой он жизнь свою кроил. 
Сын века своего и вместе старожил, 
Хоть он Карамзина предпочитал Шишкову, 
Но тот же старовер, любви к родному слову, 
Наречием чужим прельстясь, не оскорблял 
И русским русский ум по-русски заявлял. 
Притом, храня во всем рассудка толк и меру, 
Петрова он любил, но не в ущерб Вольтеру, 
За Лафонтеном вслед он вымысла цветы, 
С оттенком свежести и блеском красоты, 
На почву русскую переносил удачно. 
И плавный стих его, струящийся прозрачно, 
Как в зеркале и мысль и чувство отражал. 
Лабазным словарем он стих свой не ссужал, 
Но кистью верною художника-поэта 
Изящно подбирал он краски для предмета: 
И смотрят у него, как будто с полотна, 
Воинственный Ермак и Модная жена_. 

Случайно ль заглянусь на дом сей мимоходом - 
Скользят за мыслью мысль и год за дальним годом, 
Прозрачен здесь поток и сумрак дней былых: 
Здесь память с стаею заветных снов своих 
Свила себе гнездо под этим милым кровом; 
Картина старины, всегда во блеске новом, 
Рисуется моим внимательным глазам, 
С приветом ласковым улыбке иль слезам. 

Как много вечеров, без светских развлечений, 
Но полных прелести и мудрых поучений, 
Здесь с старцем я провел; его живой рассказ 
Ушам был музыка и живопись для глаз. 
Давно минувших дней то Рембрандт, то Светоний, 
Гражданских доблестей и наглых беззаконий 
Он краской яркою картину согревал. 
Под кисть на голос свой он лица вызывал 
С их бытом, нравами, одеждой, обстановкой; 
Он личность каждую скрепит чертою ловкой 
И в метком слове даст портрет и приговор. 

Екатерины век, ее роскошный двор, 
Созвездие имен сопутников Фелицы, 
Народной повести блестящие страницы, 
Сановники, вожди, хор избранных певцов, 
Глашатаи побед Державин и Петров - 
Всё облекалось в жизнь, в движенье и в глаголы. 

То, возвратясь мечтой в тот возраст свой веселый, 
Когда он отроком счастливо расцветал 
При матери, в глазах любовь ее читал, 
И тайну первых дум и первых вдохновений 
Любимцу своему поведал вещий гений, - 
Он тут воспоминал родной дубравы тень, 
Над светлой Волгою горящий летний день, 
На крыльях парусов летящие расшивы, 
Златою жатвою струящиеся нивы, 
Картины зимние и праздники весны, 
И дом родительский, святыню старины, 
Куда издалека вторгалась с новым лоском 
Жизнь новая, а с ней слетались отголоском 
Шум и событья дня, одно другому вслед: 
То задунайский гром румянцовских побед, 
То весть иных побед миролюбивой славы, 
Науки торжество и мудрые уставы, 
Забота и плоды державного пера, 
То спор временщиков на поприще двора, 
То книга новая со сплетнею вчерашней. 
Всю эту жизнь среды семейной и домашней, 
Весь этот свежий мир поэзии родной, 
Еще сочувственный душе его младой, 
Умевшей сохранить средь искушений света 
Всю впечатлительность и свежесть чувств поэта, - 
Всё помнил он, умел всему он придавать 
Блеск поэтический и местности печать. 
Он память вопрошал, и живописью слова 
Давал минувшему он плоть и краски снова. 

То, Гогарта схватив игривый карандаш 
(Который за десять из новых не отдашь), 
Он, с русским юмором и напрямик с натуры, 
Из глупостей людских кроил карикатуры. 
Бесстрастное лицо и медленная речь, 
А слушателя он умел с собой увлечь, 
И поучал его, и трогал — как придется, 
Иль со смеху морил, а сам не улыбнется. 
Как живо памятны мне эти вечера: 
Сдается, старца я заслушался вчера. 

Давно уж нет его в Москве осиротевшей! 
С ним светлой личности, в нем резко уцелевшей, 
Утрачен навсегда последний образец. 
Теперь все под один чекан: один резец 
Всем тот же дал объем и вес; мы променяли 
На деньги мелкие — старинные медали; 
Не выжмешь личности из уровня людей. 
Отрекшись от своих кумиров и властей, 
Таланта и ума клянем аристократство; 
Теперь в большом ходу посредственности братство; 
За норму общую — посредственность берем, 
Боясь, чтоб кто-нибудь владычества ярем 
Не наложил на нас своим авторитетом; 
Мы равенством больны и видим здравье в этом. 
Нам душно, мысль одна о том нам давит грудь, 
Чтоб уважать могли и мы кого-нибудь; 
Все говорить спешим, а слушать не умеем; 
Мы платонической к себе любовью тлеем, 
И на коленях мы — но только пред собой. 

В ином и поотстал наш век передовой, 
Как ни цени его победы и открытья: 
В науке жить умно, в искусстве общежитья, 
В сей вежливости форм изящных и простых, 
Дававшей людям блеск и мягкость нравам их, 
Которая была, в условленных границах, - 
Что слог в писателе и миловидность в лицах; 
В уживчивости свойств, в терпимости, в любви, 
Которую теперь гуманностью зови; 
Во всем, чем общество тогда благоухало 
И, не стыдясь, свой путь цветами усыпало, 
Во всем, чем встарь жилось по вкусу, по душе, 
Пред старым — новый век не слишком в барыше. 
Тот разговорчив был: средь дружеской беседы 
Менялись мыслями и юноши и деды, 
Одни с преданьями, плодами дум и лет, 
Других манил вперед надежды пышный цвет. 
Тут был простор для всех и возрастов, и мнений 
И не было вражды у встречных поколений. 

Так видим над Невой, в прозрачный летний день, 
Заката светлого серебряная тень 
Сливается в красе, торжественной и мирной, 
С зарею утренней на вышине сафирной: 
Здесь вечер в зареве, там утро рассвело. 
И вечер так хорош, и утро так светло, 
Что радости своей предела ты не знаешь: 
Ты провожаешь день, ты новый день встречаешь, 
И любишь дня закат, и любишь дня рассвет, - 
И осень старости, и весну юных лет. 

1860