Дивлюсь всегда тому счастливцу, 
Который, чуждый всех забот, 
Как подобает горделивцу, 
Самоуверенно живет. 

Случайной жизнью, как хозяин, - 
Распоряжаться он привык, 
Нет для него в ней темных тайн, 
Что ставят часто нас в тупик. 

Он книгу жизни вскользь толкует, 
Всё в ней ему как б-а — ба_; 
Он словно сам ее диктует, 
И пишет набело судьба. 

Нет места в нем раздумью, горю, 
Нет места внутренней борьбе, 
Пловец, он доверяет морю, 
А пуще верит сам себе. 

Идет вперед, отвагой полный, 
Надменно выдвигая грудь, 
А жизнь — уступчивые волны, 
Пред ним широкий, гладкий путь. 

Мудрец он, зоркий и глубокой? 
Нахал ли, путник ли слепой, 
Который с крутизны высокой 
Не чует бездны под собой? 

В недоуменье пребываю: 
Благоговеть ли перед ним 
Иль сожалеть о нем? Не знаю, 
Мне сей вопрос неразрешим. 

Но как различны в нас понятья, 
Наш взгляд на жизнь и взгляд его: 
Мы ощупью, меньшая братья, 
Впотьмах бредем, страшась всего. 

Что шаг — в виду Харибды, Сциллы, 
Что шаг — Иракловы столбы; 
Всегда под роковою силой 
Мы внешних случаев рабы. 

Вот хоть бы я: давно и даже 
Давно за срок и зауряд 
С житейской лямкой я на страже, 
А всё же я плохой солдат. 

И виноград и лавр мне зелен; 
Не раз прострелен был насквозь, 
А всё еще я не обстрелян 
И не привык твердить: небось. 

Напротив, в скуке обоюдной, 
В кругу безвыходном верчусь 
И в вечной распре с жизнью трудной 
Боюсь себя, ее боюсь. 

При ясном дне тревогой тайной 
Я чую в небе облака, 
Мне в каждой радости случайной 
Грозит зародышем тоска. 

1856