С трудом дотянувши до подбородка 
кашне, развеваемое сквозняком, 
я ей кричал: 
-Вернись, сумасбродка, 
простудишься! —  
и потрясал кулаком. 
… Пророк, я слова свои тратил даром, 
педант, я не смог свернуть с колеи. 
Она разбивала одним ударом 
все сложные построенья мои. 
То будто все та же, 
а то вдруг другая, 
то очень сложна, 
а то вдруг — примитив, 
она то ловила меня, 
убегая, 
а то сопротивлялась мне, 
уступив. 
И чудо! Весь мир оказался по сути 
простым совершенно. 
Он был иной! 
Не жегся огонь, и не вел к простуде 
час, проведенный в воде ледяной... 
Она неожиданно возникала 
и, за руку взяв, кричала: 
— Бежим? - 
характер, изогнутый как лекало, 
был абсолютно непостижим... 
Она всех дразнила, 
и кротость овечья 
моя ей тогда казалась смешна. 
Лишь вечному духу противоречья 
была она, чуткая, подчинена. 
… И сам я поверил в ее поверья, 
что мир - 
это легкая кутерьма, 
в которую входят звезды, деревья, 
книги и дым, 
и она сама... 
Вижу, 
лишб только глаза закрою, 
ставший сейчас 
мне милее стократ 
опасный обрыв, 
три сосны над Окою, 
душу надламывающий 
закат. 
А около 
в простеньком платье 
цыетастом, 
в том, что куда-то  
все время рвалась, 
вижу ее, 
облитую пространством, 
с факелом 
диких ее 
волос. 

1981