Вновь на снегах, от бурь покатых, 
В колючих бусах из репья, 
Ты на ногах своих лохматых 
Переступаешь вдаль, храпя, 
И кажешь, морды в пенных розах, - 
Кто смог, сбираясь в дальний путь, 
К саням — на тесаных березах 
Такую силу притянуть? 
Но даже стрекот сбруй сорочий 
Закован в обруч ледяной. 
Ты медлишь, вдаль вперяя очи, 
Дыша соломой и слюной. 
И коренник, как баня, дышит, 
Щекою к поводам припав, 
Он ухом водит, будто слышит, 
Как рядом в горне бьют хозяв; 
Стальными блещет каблуками 
И белозубый скалит рот, 
И харя с красными белками, 
Цыганская, от злобы ржет. 
В его глазах костры косые, 
В нем зверья стать и зверья прыть, 
К такому можно пол-России 
Тачанкой гиблой прицепить! 
И пристяжные! Отступая, 
Одна стоит на месте вскачь, 
Другая, рыжая и злая, 
Вся в красный согнута калач. 
Одна — из меченых и ражих, 
Другая — краденая, знать, - 
Татарская княжна да б...., - 
Кто выдумал хмельных лошажьих 
Разгульных девок запрягать? 
Ресниц декабрьское сиянье 
И бабий запах пьяных кож, 
Ведро серебряного ржанья - 
Подставишь к мордам — наберешь. 
Но вот сундук в обивке медной 
На сани ставят. Веселей! 
И чьи-то руки в миг последний 
С цепей спускают кобелей. 
И коренник, во всю кобенясь, 
Под тенью длинного бича, 
Выходит в поле, подбоченясь, 
Приплясывая и хохоча. 
Рванулись. И — деревня сбита, 
Пристяжка мечет, а вожак, 
Вонзая в быстроту копыта. 
Полмира тащит на вожжах! 

1934