Ночь на звезды истратилась шибко, 
За окошком кружилась в зеленеющем вальсе листва, 
На щеках замерзала румянцем улыбка, 
В подворотне глотками плыли слова. 

По стеклу прохромали потолстевшие сумерки, 
И безумный поэт утверждал жуткой пригоршней слов: 
В ваш мир огромный издалека несу мирки 
Дробью сердца и брызгом мозгов! 

Каждый думал: «Будет день и тогда я проснусь лицом 
Гроб привычек сломает летаргический труп.» 
А безумный выл: — Пусть страницы улиц замусорятся 
Пятерней пяти тысяч губ. 

От задорного вздора лопались вен болты 
И канализация жил. 
Кто-то в небо луну раздраженную, желтую, 
Словно с желчью пузырь уложил. 

Он вопил: — Я хороший и юный; 
Рот слюною дымился, как решетка клоак... 
И взбегал на череп, как демагог на трибуну, 
Полновесный товарищ кулак. 

А потом, когда утренний день во весь рост свой сурово 
И вокруг забелело, как надевши белье, 
На линейках телеграфных проволок 
Еще стыла бемоль воробьев, - 

Огляделись, и звонкие марши далече 
С зубов сквозь утро нес озноб, 
И стало обидно, что у поэта рыдавшего речью 
В ушах откровенно грязно. 

Март 1919