Знаю. Да. Это жизнь ваша, словно стужа 
Вас промерзла на улицах снегом крутящихся дней. 
Вы ко мне ворвались, оттирая замерзшие уши, 
И присели к камину души, розовевшей теплынью своей. 

И любовь мою залпом, как чашку горячего чая, 
От которого всклублялись мои поцелуи, как пар, 
Словно чашку горячего чая, 
Выпили, не замечая, 
Что угаром рыдал золотой самовар. 

Обожглись и согрелись, 
Ваши щеки победно 
Зазвенели восточною первой зарей. 
Вы согрелись. 
Готовы болтать вы со мной! 
Так послушайте: мне этот холод неведом, 
Но порой, 
Я расплавлен духотой, 
Духотой. 

И тогда погрустневший и тихозаботный, 
И в Евангелье женских ресниц увлеком, 
Из звенящего тела, как из чашки, пью чай мой холодный 
Неторопливо, глотая глоток за глотком. 

Этот чай утоляющий, будто нежное слово, 
Этот чай — цвета ваших кудрей он, и в нем 
Узкой струйкою сахара — сладость былого, 
И, как запах духов ваших, грезящий ром. 

Декабрь 1917