Напоминающей днями слова салонной болтовни, 
Кто-нибудь произнесет 
(Для того, чтоб посмеяться 
Иль показаться грустным) 
— Любовь! 
Эти буквы сливаются во что-то круглое, отвлеченное, 
Попахивающее сплетнями... 
Но все хватаются за него, 
Как ребенок за мячик. 
А мне делается не по себе, 
Нестерпимо радостно. 
Хотя сердце сжимается, как у рыдающего горло, 
Хотя воспоминанья впиваются в мозг 
Холодеющими пальцами умирающего, 
Вцепившегося в убийцу. 
И, застегнутый на все пуговицы спокойствия, 
Я молчу... 
Впрочем, кто же не услышит в таком молчании 
Возгласов, криков, стонов, 
Если даже воздух золотится 
Огненными знаками препинаний! 
И не так ли озарялся Христос на кресте, 
Когда звучало: 
— Отче наш! 
Ибо из всех произносивших это, 
Только ему было ведомо, 
Что именно значит это страшное имя, 
И того, которого называли окрест понаслышке, 
Он видел воочию. 
Так молчу о любви, 
Потому что знакомые что-то другое 
Называют любовью 
(Словно мохнатой гориллой — колибри). 
И хочется долго, до самой могилы 
(И пожалуй даже дольше) 
О моей настоящей любви 
Думать без строф, без размера, особенно без рифм, 
До мудреного просто, другим непонятно, 
И завидовать, 
Что не я выдумал это простое слово: 

1919