Если бровь резьбою 
Потный лоб украсила, 
Значит, и разбойник? 
Значит, за дверь засветло? 

Но в чайной, где черные вишни 
Глядят из глазниц и из мисок 
На веток кудрявый девичник, 
Есть, есть чему изумиться! 

Солнце, словно кровь с ножа, 
Смыл — и стал необычаен. 
Словно преступленья жар 
Заливает черным чаем. 

Пыльный мак паршивым пащенком 
Никнет в жажде берегущей 
К дню, в душе его кипящему, 
К дикой, терпкой божьей гуще. 

Ты завешь меня святым, 
Я тебе и дик и чуден, - 
А глыбастые цветы 
На часах и на посуде? 

Неизвестно, на какой 
Из страниц земного шара 
Отпечатаны рекой 
Зной и тявканье овчарок, 
Дуб и вывески финифть. 
Не стерпевшая и плашмя 
Кинувшаяся от ив 
К прудовой курчавой яшме. 
Но текут и по ночам 
Мухи с дюжин, пар и порций, 
С крученого паныча, 
С мутной книжки стихотворца. 
Будто это бред с пера, 
Не владеючи собою, 
Брызнул окна запирать 
Саранчою по обоям. 
Будто в этот час пора 
Разлететься всем пружинам, 
И жужжа, трясясь, спираль 
Тополь бурей окружила. 
Где? B каких местах? B каком 
Дико мыслящемся крае? 
Знаю только: в сушь и в гром, 
Пред грозой, в июле, — знаю. 

1953