Зеркало держит Эрот перед ней, и в стекле его хрупком 
Вечное золото кос, вечное небо очей. 
А на ковре, у колен, у разымчивых этих и сильных, 
В руки лицо уронив, скорбная дева сидит. 
«Горе мне! Горе мне! Где, где ночей моих гордая хладность?» 
— Что с ней? — подруги вокруг шепчут, лукаво смеясь. - 
«Только и было, что раз — это под вечер было, у храма - 
Мимо идя, на меня ветреник этот взглянул. 
Только и было всего… Да еще в состязании лирном... 
Слышу, — подруги ко мне: „Твой, Мнаседика, черед“. 
Вышла, и к струнам едва я певучей рукой прикоснулась, 
Как раскалились они: он в этот миг подходил. 
Глаз не спуская с меня, затемняемых мраком желанья, 
Розу поднес он зачем смуглую к самым губам? 
Как я запела? О чем? О, соперница — роза! О, губы! 
Сафо нахмурила бровь. Что мне до гнева ее! 
О, как, должно быть, жесток этот рот и горячий и влажный... 
Разум во мне помути! Дай мне его позабыть! 
Жжет меня ложе в ночи. Лишь глаза я закрою, я вижу 
Губы и розу, и вновь розу и губы его... 
Что же мне делать, скажи, чтобы их, неотвязных, не видеть?» 

— Мудрая словом одним ей отвечает: «Целуй». 

1922