Коленями — на жесткий подоконник, 
И в форточку — раскрытый, рыбий рот! 
Вздохнуть… вздохнуть... 
Так тянет кислород, 
Из серого мешка, еще живой покойник, 
И сердце в нем стучит: пора, пора! 
И небо давит землю грузным сводом, 
И ночь белесоватая сера, 
Как серая подушка с кислородом... 

Но я не умираю. Я еще 
Упорствую. Я думаю. И снова 
Над жизнию моею горячо 
Колдует требовательное слово. 
И, высунувши в форточку лицо, 
Я вверх гляжу — на звездное убранство, 
На рыжее вокруг луны кольцо - 
И говорю — так, никому, в пространство: 

— Как в бане испаренья грязных тел, 
Над миром испаренья темных мыслей, 
Гниющих тайн, непоправимых дел 
Такой проклятой духотой нависли, 
Что, даже настежь распахнув окно, 
Дышать душе отчаявшейся — нечем!.. 
Не странно ли? Мы все болезни лечим: 
Саркому, и склероз, и старость… Но 
На свете нет еще таких лечебниц, 
Где лечатся от стрептококков зла... 

Вот так бы, на коленях, поползла 
По выбоинам мостовой, по щебню 
Глухих дорог. — Куда? Бог весть, куда! - 
В какой-нибудь дремучий скит забытый, 
Чтобы молить прощенья и защиты - 
И выплакать, и вымолить… Когда б 
Я знала, где они, — заступники, Зосимы, 
И не угас ли свет неугасимый?. 

Светает. В сумраке оголены 
И так задумчивы дома. И скупо 
Над крышами поблескивает купол 
И крест Неопалимой Купины... 

А где-нибудь на западе, в Париже, 
В Турине, Гамбурге — не все ль равно? - 
Вот так же высунувшись в душное окно, 
Дыша такой же ядовитой жижей 
И силясь из последних сил вздохнуть, - 
Стоит, и думает, и плачет кто-нибудь - 
Не белый, и не красный, и не черный, 
Не гражданин, а просто человек, 
Как я, быть может, слишком непроворно 
И грустно доживающий свой век. 

Февраль 1928