Парень-извозчик в дороге продрог, 
Крепко продрог, тяжело занемог. 
В грязной избе он на печке лежит, 
Горло распухло, чуть-чуть говорит, 
Ноет душа от тяжёлой тоски: 
Пашни родные куда далеки! 
Как на чужой стороне умереть! 
Хоть бы на мать, на отца поглядеть!.. 
В горе товарищи держат совет: 
«Ну-ка умрёт, — попадём мы в ответ! 
Из дому паспортов не взяли мы — 
Ну-ка умрёт, — не уйдём от тюрьмы!» 
Дворник встревожен, священника ждёт, 
Медленным шагом священник идёт. 
Встали извозчики, встал и больной; 
Свечка горит пред иконой святой, 
Белая скатерть на стол постлана, 
В душной избе тишина, тишина… 
Кончил молитву священник седой, 
Вышли извозчики за дверь толпой. 
Парень шатается, дышит с трудом, 
Старец стоит недвижим со крестом. 
«Страшен суд Божий! покайся, мой сын! 
Бог тебя слышит да я лишь один…» 
«Батюшка!.. грешен!..» — больной простонал, 
Пал на колени и громко рыдал. 
Грешника старец во всём разрешил, 
Крови и плоти святой приобщил, 
Сел, написал: вот такой приобщён. 
Дворнику легче: исполнен закон. 
Полночь. Все в доме уснули давно. 
В душной избе, как в могиле, темно. 
Скупо в углу рукомойник течёт, 
Капля за каплею звук издаёт. 
Мерно кузнечик куёт в тишине, 
Кто-то невнятно бормочет во сне. 
Ветер печально поёт под окном, 
Воет-голосит, Господь весть по ком. 
Тошно впотьмах одному мужику: 
Сны-вещуны навевают тоску. 
С жёсткой постели в раздумье он встал, 
Ощупью печь и лучину сыскал, 
Красное пламя из угля добыл, 
Ярко больному лицо осветил. 
Тих он лежит, на лице доброта, 
Впалые щёки белее холста. 
Свесились кудри, открыты глаза, 
В мёртвых глазах не обсохла слеза. 
Вздрогнул извозчик. «Ну вот, дождались!» 
Дворника будит: «Проснись-подымись!» 
— «Что там?» — «Товарищ наш мёртвый лежит…» 
Дворник вскочил, как безумный глядит… 
«Ох, попадёте, ребята, в беду! 
Вы попадёте, и я попаду! 
Как это паспортов, как не иметь! 
Знаешь, начальство… не станет жалеть!..» 
Вдруг у него на душе отлегло. 
«Тсс… далеко ли, брат, ваше село?» 
— «Вёрст этак двести… не близко, родной!» 
— «Нечего мешкать! ступайте домой! 
Мёртвого можно одеть-снарядить, 
В сани ввалить да веретьем покрыть; 
Подле села его выньте на свет: 
Умер дорогою — вот и ответ!» 
Думает-шепчет проснувшийся люд. 
Ехать не радость, не радость и суд. 
Помочи, видно, тут нечего ждать… 
Быть тому так, что покойника взять. 
Белеет снег в степи глухой, 
Стоит на ней ковыль сухой; 
Ковыль сухой и стар и сед, 
Блестит на нём мороза след. 
Простор и сон, могильный сон, 
Туман, что дым, со всех сторон, 
А глубь небес в огнях горит; 
Вкруг месяца кольцо лежит; 
Звезда звезде приветы шлёт, 
Холодный свет на землю льёт. 
В степи глухой обоз скрипит; 
Передний конь идёт-храпит. 
Продрог мужик, глядит на снег, 
С ума нейдёт в селе ночлег, 
В своём селе он сон найдёт, 
Теперь его всё страх берёт: 
Мертвец за ним в санях лежит, 
Живому степь бедой грозит. 
Мелькнула тень, зашла вперёд, 
Растёт седой и речь ведёт: 
«Мертвец в санях! мертвец в санях!.. 
Вскочил мужик, на сердце страх, 
По телу дрожь, тоска в груди… 
«Товарищи! сюда иди! 
Эй, дядя Пётр! мертвец встаёт! 
Мертвец встаёт, ко мне идёт!» 
Извозчики на клич бегут, 
О чуде речь в степи ведут. 
Блестит ковыль, сквозь чуткий сон 
Людскую речь подслушал он… 
Вот уж покойник в родимом селе. 
Убран, лежит на дубовом столе. 
Мать к мертвецу припадает на грудь: 
«Сокол мой ясный, скажи что-нибудь! 
Как без тебя мне свой век коротать, 
Горькое горе встречать-провожать!..» 
«Полно, старуха! — ей муж говорит, — 
Полно, касатка!» — и плачет навзрыд. 
Чу! Колокольчик звенит и поёт, 
Ближе и ближе — и смолк у ворот. 
Грозный чиновник в избушку спешит, 
Дверь отворил, на пороге кричит: 
«Эй, старшина! понятых собери! 
Слышишь, каналья? да живо, смотри!..» 
Всё он проведал, про всё разузнал, 
Доктора взял и на суд прискакал. 
Труп обнажили. И вот, второпях, 
В фартуке белом, в зелёных очках, 
По локоть доктор рукав завернул, 
Острою сталью над трупом сверкнул. 
Вскрикнула мать: «Не дадим, не дадим! 
Сын это мой! Не ругайся над ним! 
Сжалься, родной! Отступись — отойди! 
Мать свою вспомни… во грех не входи!..» — 
«Вывести бабу!» — чиновник сказал. 
Доктор на трупе пятно отыскал. 
Бедным извозчикам сделан допрос, 
Обнял их ужас — и кто что понёс… 
Жаль вас, родимые! Жаль, соколы! 
«Эй, старшина! Подавай кандалы!» 

1858