Нас больше нет. Сперва нас стало меньше, 
Потом постигла всех земная участь,- 
Осталось только с полдесятка женщин, 
Чтоб миру доказать свою живучесть. 

Мы по утрам стояли за кефиром, 
Без очереди никогда не лезли, 
Чтоб юность, беспощадная к кумирам, 
Не видела, как жутко мы облезли. 

Дрожали руки, поднимая веки, 
Чтоб можно было прочитать газету. 
Мы в каждом сне переплывали реки, 
И все они напоминали Лету. 

По этим рекам на плотах, паромах 
Мы достигали берегов туманных, 
Чтоб навестить товарищей, знакомых, 
Поэтов, серебрящихся в нирванах,- 

Они вдали держались волей твердой, 
Поскольку есть такое суеверье, 
Что коль во сне тебя коснется мертвый,- 
Кончай дела, твой ворон чистит перья. 

С утра, надравшись кофе до отвала, 
Мы все держали ушки на макушке, 
И Муза нам прозренья диктовала: 
Нужны ей гениальные старушки! 

Мы текст перевирали понаслышке: 
Трава? Дрова? Весна? Весла? Неважно! 
Но в ритме нашей старческой одышки 
Гармошка правды пела так отважно! 

И все же я простить себе не в силах, 
Что в пору слуха ясного и зренья, 
Когда стихотворила хоть на вилах, 
Я не сложила впрок стихотворенья. 

Какой запрет, какие предрассудки, 
Мне в старчество мешали воплотиться 
И ветхий возраст свой сыграть на дудке 
До черных дней, где трудно отшутиться? 

Как я могла не думать о грядущем 
И растранжирить силу так беспечно? 
Теперь пылаю взором завидущим 
На дев, и прочих, чье здоровье безупречно. 

Ах, было бы мне — лет не сто, а сорок! 
Я написала бы о старчестве заране: 
Открыв сто тысяч самых темных створок, 
Я выудила бы предвоспоминанье. 

Я б испылала дважды свежесть мига, 
Вперед судьбе заядло забегая! 
И может быть… волнующая книга! 
И может быть… судьба совсем другая!