Погруженный в скорбь немую и усталый, в ночь глухую, 
Раз, когда поник в дремоте я над книгой одного 
Из забытых миром знаний, книгой, полной обаяний, — 
Стук донесся, стук нежданный в двери дома моего: 
«Это путник постучался в двери дома моего 
Только путник – больше ничего». 
В декабре – я помню – было это полночью унылой. 
В очаге под пеплом угли разгорались иногда. 
Груды книг не утоляли ни на миг моей печали — 
Об утраченной Леноре, той, чье имя навсегда — 
В сонме ангелов – Ленора, той, чье имя навсегда 
В этом мире стерлось – без следа. 
От дыханья ночи бурной занавески шелк пурпурный 
Шелестел, и непонятный страх рождался от всего. 
Думал, сердце успокою, все еще твердил порою: 
«Это гость стучится робко в двери дома моего, 
Запоздалый гость стучится в двери дома моего, 
Только гость – и больше ничего!» 
И когда преодолело сердце страх, я молвил смело: 
«Вы простите мне, обидеть не хотел я никого; 
Я на миг уснул тревожно: слишком тихо, осторожно, — 
Слишком тихо вы стучались в двери дома моего...» 
И открыл тогда я настежь двери дома моего — 
Мрак ночной, – и больше ничего. 
Все, что дух мой волновало, все, что снилось и смущало, 
До сих пор не посещало в этом мире никого. 
И ни голоса, ни знака – из таинственного мрака... 
Вдруг «Ленора!» – прозвучало близ жилища моего... 
Сам шепнул я это имя, и проснулось от него 
Только эхо – больше ничего. 
Но душа моя горела, притворил я дверь несмело. 
Стук опять раздался громче; я подумал: «Ничего, 
Это стук в окне случайный, никакой здесь нету тайны: 
Посмотрю и успокою трепет сердца моего, 
Успокою на мгновенье трепет сердца моего. 
Это ветер, – больше ничего». 
Я открыл окно, и странный гость полночный, 
гость нежданный, 
Ворон царственный влетает; я привета от него 
Не дождался. Но отважно, – как хозяин, гордо, важно 
Полетел он прямо к двери, к двери дома моего, 
И вспорхнул на бюст Паллады, сел так тихо на него, 
Тихо сел – и больше ничего. 
Как ни грустно, как ни больно, – улыбнулся я невольно 
И сказал: «Твое коварство победим мы без труда, 
Но тебя, мой гость зловещий, Ворон древний, Ворон 
вещий, 
К нам с пределов вечной Ночи прилетающий сюда, 
Как зовут в стране, откуда прилетаешь ты сюда?» 
И ответил Ворон: «Никогда». 
Говорит так ясно птица, не могу я надивиться, 
Но казалось, что надежда ей навек была чужда. 
Тот не жди себе отрады, в чьем дому на бюст Паллады 
Сядет Ворон над дверями; от несчастья никуда, — 
Тот, кто Ворона увидел, – не спасется никуда, 
Ворона, чье имя: «Никогда». 
Говорил он это слово так печально, так сурово, 
Что, казалось, в нем всю душу изливал; и вот, когда, 
Недвижим, на изваянье он сидел в немом молчанье, 
Я шепнул: «Как счастье, дружба улетели навсегда, 
Улетит и эта птица завтра утром навсегда». 
И ответил Ворон: «Никогда». 
И сказал я, вздрогнув снова: «Верно, молвить это слово 
Научил его хозяин в дни тяжелые, когда 
Он преследуем был Роком, и в несчастье одиноком, 
Вместо песни лебединой, в эти долгие года 
Для него был стон единый в эти грустные года — 
Никогда, – уж больше никогда!» 
Так я думал и невольно улыбнулся, как ни больно. 
Повернул тихонько кресло к бюсту бледному, туда, 
Где был Ворон, погрузился в бархат кресел и забылся. 
«Страшный Ворон, мой ужасный гость, – подумал 
я тогда, — 
Страшный древний Ворон, горе возвещающий всегда, 
Что же значит крик твой: «Никогда»?» 
Угадать стараюсь тщетно; смотрит Ворон безответно. 
Свой горящий взор мне в сердце заронил он навсегда. 
И в раздумье над загадкой, я поник в дремоте сладкой 
Головой на бархат, лампой озаренный. Никогда 
На лиловый бархат кресел, как в счастливые года, 
Ей уж не склоняться – никогда! 
И казалось мне: струило дым незримое кадило, 
Прилетели Серафимы, шелестели иногда 
Их шаги, как дуновенье: «Это Бог мне шлет забвенье! 
Пей же сладкое забвенье, пей, чтоб в сердце навсегда 
Об утраченной Леноре стерлась память – навсегда!..» 
И сказал мне Ворон: «Никогда». 
«Я молю, пророк зловещий, птица ты иль демон вещий, 
Злой ли Дух тебя из Ночи или вихрь занес сюда 
Из пустыни мертвой, вечной, безнадежной, 
бесконечной, — 
Будет ли, молю, скажи мне, будет ли хоть там, куда 
Снизойдем мы после смерти, – сердцу отдых 
навсегда?» 
И ответил Ворон: «Никогда». 
«Я молю, пророк зловещий, птица ты иль демон вещий, 
Заклинаю небом, Богом, отвечай, в тот день, когда 
Я Эдем увижу дальной, обниму ль душой печальной 
Душу светлую Леноры, той, чье имя навсегда 
В сонме ангелов – Ленора, лучезарной навсегда?» 
И ответил Ворон: «Никогда». 
«Прочь! – воскликнул я, вставая, – демон ты иль 
птица злая. 
Прочь! – вернись в пределы Ночи, чтобы больше 
никогда 
Ни одно из перьев черных не напомнило позорных, 
Лживых слов твоих! Оставь же бюст Паллады навсегда, 
Из души моей твой образ я исторгну навсегда!» 
И ответил Ворон: «Никогда». 
И сидит, сидит с тех пор он там, над дверью, черный 
Ворон, 
С бюста бледного Паллады не исчезнет никуда. 
У него такие очи, как у злого Духа Ночи, 
Сном объятого; и лампа тень бросает. Навсегда 
К этой тени черной птицы пригвожденный навсегда, — 
Не воспрянет дух мой – никогда! 

1890