Черной кажется вечерняя трава, 
Медным зеркалом горит сухой закат, 
И какие-то ночные существа 
Мерно чмыркают и дробно тарахтят. 

И какой-нибудь высокий стебелек 
Сам собою, как на озере камыш, 
Вдруг наклонится… Как видно, здесь, у ног 
Кто-то кроется… А кто — не разглядишь... 

Кто-то лезет в колокольчик, как в рукав, 
Но не может — и спешит по стеблю стечь, 
Кто-то дергает за вожжи длинных трав, 
Кто-то дергает — и дергается степь. 

Степь лежит, как великанша вниз лицом: 
Не спеша по ней разгуливают сны... 
Но как цепь ее сковал огромный сон: 
Снов-малюток ей не сбросить со спины. 

С тяжкой легкостью они по ней ползут 
На бесплотных, но пронзительных ногах, 
Как подкованный железом легкий зуд, 
Зуд, где каждая зудинка — в сапогах! 

Из волос ее свои знамена ткут, 
По плечам ее пасут своих коней, 
И по ней своих убитых волокут, 
И глубокие могилы роют в ней... 

Степь лежит, как великанша вниз лицом, 
И грустит она во сне, и клочья слов 
Шепчет… В эту ночь ее огромный сон 
Размельчен на миллионы мелких снов... 

Как проснуться ей? Как плечи распрямить? 
Как ей сбросить со спины печальный сон? 
Я расталкиваю степь: перевернись! 
Повернись навстречу ветру, вверх лицом! 

1964