Шипели джунгли в бешеном расцвете 
У вздутой крокодилами реки, 
Где обезьянки прыгают, как дети, 
А смотрят — как больные старички. 
Одна из них так быстро проскакала - 
Лишь рыжий росчерк в воздухе мелькнул; 
Как будто кто-то скрытый горсть какао 
Сухою струйкой с ветки сыпанул. 
Змея с четырехгранной головою 
Взглянула на нее из-под очков 
И двинулась под сводчатой травою, 
Как длинная процессия значков 
И крапинок… Сведенные предельно, 
Казалось, эти крапинки сперва 
Ходили где-то — каждая отдельно, 
Но их свела полковник-голова. 
Змеиный взгляд, заряженный гипнозом, 
Среди сорокаградусной жары 
Дышал сорокаградусным морозом... 
От ужаса вращались, как миры, 
Плоды граната… Перезрелый манго, 
Разболтанный и вязкий, точно магма, 
С дрожащей ветки шлепнулся без чувств 
При виде длинной судорожной твари, 
Чей трепет, инкрустации и хруст 
Всё оковали, всех околдовали. 
Но рыжая мартышка не проста: 
Она умчалась вдаль, тревожно пискнув, 
И чаща, листья вычурные стиснув, 
Как руки, веки, зубы и уста, 
За ней слилась… Но что с мартышкой сталось?! 
С пронзительными взвизгами назад, 
Назад, назад запрыгала: казалось, 
Ее, как пальцем, тронул чей-то взгляд. 
Ничьи глаза, казалось бы, со взглядом 
Надолго разминуться не могли, 
Но странный взгляд висел с мартышкой рядом, 
А вот глаза — покоились вдали. 

Глаза лежали на головке плоской, 
Как на тахте. Из них тянулся взгляд, 
Как дым из трубки, призрачный, но плотный, 
И звал: «Наза-ад, отступница, наза-ад!» 
Сквозь легионы сутолочных веток 
В слепом непроницаемом цвету, 
Сквозь хрупкий хруст растительных розеток, 
Сквозь плотную, как пепел, духоту, 
Сквозь малярийно-желтые накрапы 
Брызгучих трав, сквозь хищные цветы 
Он плыл и плел веревочные трапы, 
Незримые воздушные пути 
Из нитей сна; арканил без аркана, 
Капканил без капкана, без силков 
Осиливал; дурманил без дурмана, 
Оковывал заочно, без оков... 
Сквозь обморочные благоуханья 
Болот, где самый воздух, сам туман 
В цвету; сквозь переплеты и петлянье 
Качельно-перекидистых лиан 
Он проникал с каким-то древним, давним, 
Безбольным, безглагольным, безударным 
И беспощадным выраженьем (Жест 
Неумолимых глиняных божеств). 

И вдруг… В листве забил воздушный ключ. 
И попугай, чей клюв был ярко вдавлен 
В цветную грудь, как пламенный сургуч, 
А крылья глянцевитые осклизли 
Зеленым блеском бронзовых зеркал, - 
Вокруг сучка перевернулся трижды 
И так забился, так заскрежетал, 
Как будто брал недавно в общей кухне 
Уроки лязга у семи котлов; 
Зашаркал горлом, как ночною туфлей, 
Раскашлялся, как будто нездоров, 
А сам спокойно и невозмутимо 
Сухим глазком глядел куда-то мимо, 
Как симулянт при виде докторов. 
И как бы ненароком, невзначай, 
Перед мартышкой, скачущей по веткам, 
Как десять флагов, пущенных по ветру, 
Как пьяный факел, вспыхнул попугай. 
Дивясь его цветастому смятенью, 
На ветке обезьянка замерла, 
И личико, изъеденное тенью 
Затейливых растений, поднесла 
К лучу, как ложку к супу… Свет закапал 
Сквозь листья ей в глаза, проник за капор 
Линялой шерсти… Сделалось светло: 
Разбилось наважденье, как стекло! 

Но как неясный крест оконной рамы 
Стоит в глазах, уже смеженных сном, 
Когда ложишься спать перед окном, 
Так взор змеи, упругий и упрямый, 
Еще с минуту в воздухе висел, 
С минуту терпеливо ждал кого-то, 
И наконец, как призрак переплета 
Оконной рамы, вылинял, осел, 
Сломался по частям, пропал совсем. 
И вот, то сокращаясь, то вздуваясь, 
Переливаясь, как железный дым, 
И все-таки над кем-то издеваясь 
Самим существованием своим, 
Прохлестывая туловищем травы, 
Ушла змея… А попугай вослед 
Орал ей что-то вроде: «Твар-ри! Твар-ри! 
А крыльев нет! Ур-ра! А крыльев нет!..»