Он сухощав, и строен, и высок, 
Хоть плечи у него слегка сутулы. 
Крыло волос ложится на висок, 
А худобу и бледность бритых щек 

Так явственно подчеркивают скулы. 
Усы еще довольно коротки, 
Но уж морщинка меж бровей змеится. 
А синих глаз задорные зрачки 

Глядят в упор сквозь длинные ресницы. 
На нем воротничков крахмальных нет. 
На мастера дорожного похожий, 
Он в куртку однобортную одет 

И в сапоги обут из мягкой кожи. 
Таким в дверях веранды он стоял - 
В июльский день, безоблачный, горячий, - 
И на привет собравшихся на даче 

Басил смущенно: — Я провинциал! 
Провинциал… Уже толпой за ним 
Ходил народ в театре, на вокзале. 
По всей стране рабочие считали 

Его своим. «Наш Горький! Наш Максим!» 
Как бы случайно взятый псевдоним 
Был вызовом, звучал программой четкой, 
Казался биографией короткой 

Тому, кто был бесправен и гоним. 
Мы, юноши глухого городка, 
Давно запоем Горького читали, 
Искали в каждом вышедшем журнале, 
И нас пьянила каждая строка. 
Над речкой летний вечер коротая 
Иль на скамье под ставнями с резьбой, 
Мы повторяли вслух наперебой 

«Старуху Изергиль» или «Пиляя». 
Товарищ мой открытку мне привез, 
Где парень молодой в рубашке белой, 
Назад откинув прядь густых волос. 

На мир глядел внимательно и смело. 
И вот теперь, взаправдашний, живой, 
В июльский день в саду под Петроградом, 
Чуть затенен играющей листвой, 

Прищурясь, он стоит со мною рядом. 
Тот Горький, что мерещился вдали 
Так много лет, — теперь у нас всецело. 
Как будто монумент к нам привезли, 

И где-то площадь разом опустела. 
О нет, не монумент!.. Глухим баском, 
С глубоким оканьем нижегородца 
Он говорит и сдержанно смеется - 

И точно много лет он мне знаком. 
Не гостем он приехал в Петроград, 
Хоть и зовет себя провинциалом. 
Вербует он соратников отряд 

И властно предъявляет счет журналам. 
Так было много лет тому назад.