Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето. 
С дроботом мелким расходятся улицы в чоботах узких железных. 
В черной оспе блаженствуют кольца бульваров... 
Нет на Москву и ночью угомону, 
Когда покой бежит из-под копыт... 
Ты скажешь — где-то там на полигоне 
Два клоуна засели — Бим и Бом, 
И в ход пошли гребенки, молоточки, 
То слышится гармоника губная, 
То детское молочное пьянино: 
— До-ре-ми-фа 
И соль-фа-ми-ре-до. 

Бывало, я, как помоложе, выйду 
В проклеенном резиновом пальто 
В широкую разлапицу бульваров, 
Где спичечные ножки цыганочки в подоле бьются длинном, 
Где арестованный медведь гуляет - 
Самой природы вечный меньшевик. 
И пахло до отказу лавровишней... 
Куда же ты? Ни лавров нет, ни вишен... 

Я подтяну бутылочную гирьку 
Кухонных крупно скачущих часов. 
Уж до чего шероховато время, 
А все-таки люблю за хвост его ловить, 
Ведь в беге собственном оно не виновато 
Да, кажется, чуть-чуть жуликовато... 

Чур, не просить, не жаловаться! Цыц! 
Не хныкать - 
для того ли разночинцы 
Рассохлые топтали сапоги, чтоб я теперь их предал? 
Мы умрем как пехотинцы, 
Но не прославим ни хищи, ни поденщины, ни лжи. 

Есть у нас паутинка шотландского старого пледа. 
Ты меня им укроешь, как флагом военным, когда я умру. 
Выпьем, дружок, за наше ячменное горе, 
Выпьем до дна... 

Из густо отработавших кино, 
Убитые, как после хлороформа, 
Выходят толпы — до чего они венозны, 
И до чего им нужен кислород... 

Пора вам знать, я тоже современник, 
Я человек эпохи Москвошвея,- 
Смотрите, как на мне топорщится пиджак, 
Как я ступать и говорить умею! 
Попробуйте меня от века оторвать,- 
Ручаюсь вам — себе свернете шею! 

Я говорю с эпохою, но разве 
Душа у ней пеньковая и разве 
Она у нас постыдно прижилась, 
Как сморщенный зверек в тибетском храме: 
Почешется и в цинковую ванну. 
— Изобрази еще нам, Марь Иванна. 
Пусть это оскорбительно — поймите: 
Есть блуд труда и он у нас в крови. 

Уже светает. Шумят сады зеленым телеграфом, 
К Рембрандту входит в гости Рафаэль. 
Он с Моцартом в Москве души не чает - 
За карий глаз, за воробьиный хмель. 
И словно пневматическую почту 
Иль студенец медузы черноморской 
Передают с квартиры на квартиру 
Конвейером воздушным сквозняки, 
Как майские студенты-шелапуты. 

Май — 4 июня 1931