Язык булыжника мне голубя понятней, 
Здесь камни — голуби, дома — как голубятни. 
И светлым ручейком течет рассказ подков 
По звучным мостовым прабабки городов. 

Здесь толпы детские — событий попрошайки, 
Парижских воробьев испуганные стайки, 
Клевали наскоро крупу свинцовых крох -- 
Фригийской бабушкой рассыпанный горох. 
И в памяти живет плетеная корзинка, 
И в воздухе плывет забытая коринка, 
И тесные дома — зубов молочных ряд 
На деснах старческих, как близнецы, стоят. 

Здесь клички месяцам давали, как котятам, 
И молоко и кровь давали нежным львятам; 
А подрастут они — то разве года два 
Держалась на плечах большая голова! 
Большеголовые там руки подымали 
И клятвой на песке, как яблоком, играли... 

Мне трудно говорить — не видел ничего, 
Но все-таки скажу: я помню одного,-- 
Он лапу поднимал, как огненную розу, 
И, как ребенок, всем показывал занозу, 
Его не слушали: смеялись кучера, 
И грызла яблоки, с шарманкой, детвора. 
Афиши клеили, и ставили капканы, 
И пели песенки, и жарили каштаны, 
И светлой улицей, как просекой прямой, 
Летели лошади из зелени густой! 

1923