Мы только с голоса поймем, 
Что там царапалось, боролось... 

Звезда с звездой — могучий стык, 
Кремнистый путь из старой песни, 
Кремня и воздуха язык, 
Кремень с водой, с подковой перстень. 
На мягком сланце облаков 
Молочный грифельный рисунок -- 
Не ученичество миров, 
А бред овечьих полусонок. 

Мы стоя спим в густой ночи 
Под теплой шапкою овечьей. 
Обратно в крепь родник журчит 
Цепочкой, пеночкой и речью. 
Здесь пишет страх, здесь пишет сдвиг 
Свинцовой палочкой молочной, 
Здесь созревает черновик 
Учеников воды проточной. 

Крутые козьи города, 
Кремней могучее слоенье; 
И все-таки еще гряда -- 
Овечьи церкви и селенья! 
Им проповедует отвес, 
Вода их учит, точит время, 
И воздуха прозрачный лес 
Уже давно пресыщен всеми. 

Как мертвый шершень возле сот, 
День пестрый выметен с позором. 
И ночь-коршунница несет 
Горящий мел и грифель кормит. 
С иконоборческой доски 
Стереть дневные впечатленья 
И, как птенца, стряхнуть с руки 
Уже прозрачные виденья! 

Плод нарывал. Зрел виноград. 
День бушевал, как день бушует. 
И в бабки нежная игра, 
И в полдень злых овчарок шубы. 
Как мусор с ледяных высот -- 
Изнанка образов зеленых -- 
Вода голодная течет, 
Крутясь, играя, как звереныш. 

И как паук ползет ко мне -- 
Где каждый стык луной обрызган, 
На изумленной крутизне 
Я слышу грифельные визги. 
Ломаю ночь, горящий мел, 
Для твердой записи мгновенной. 
Меняю шум на пенье стрел, 
Меняю строй на стрепет гневный. 

Кто я? Не каменщик прямой, 
Не кровельщик, не корабельщик,-- 
Двурушник я, с двойной душой, 
Я ночи друг, я дня застрельщик. 
Блажен, кто называл кремень 
Учеником воды проточной. 
Блажен, кто завязал ремень 
Подошве гор на твердой почве. 

И я теперь учу дневник 
Царапин грифельного лета, 
Кремня и воздуха язык, 
С прослойкой тьмы, с прослойкой света; 
И я хочу вложить персты 
В кремнистый путь из старой песни, 
Как в язву, заключая в стык -- 
Кремень с водой, с подковой перстень. 

1923