Я из ряда вон выходящих 
Cочинений не сочиню, 
Я запрячу в далёкий ящик 
То, чего не предам огню. 

И, покрытые пыльным смрадом, 
Потемневшие до костей, 
Как покойники, лягут рядом 
Клочья мягкие повестей. 

Вы заглянете в стол. И вдруг вы 
Отшатнётесь — тоска и страх: 
Как могильные черви, буквы 
Извиваются на листах. 

Муха дохлая — кверху лапки, 
Слюдяные крылья в пыли. 
А вот в этой багровой папке 
Стихотворные думы легли. 

Слушай — и дребезжанье лиры 
Донесётся через года 
Про любовные сувениры, 
Про январские холода, 

Про звенящую сталь Турксиба 
И «Путиловца» жирный дым, 
О моём комсомоле — ибо 
Я когда-то был молодым. 

Осторожно, рукой не трогай — 
Расползётся бумага. Тут 
Всё о девушке босоногой — 
Я забыл, как её зовут. 

И качаюсь, большой, как тень, я, 
Удаляюсь в края тишины, 
На халате моём сплетенья 
И цветы изображены. 

И какого дьявола ради, 
Одуревший от пустоты, 
Я разглядываю тетради 
И раскладываю листы? 

Но наполнено сердце спесью, 
И в зрачках моих торжество, 
Потому что я слышу песню 
Сочинения моего. 

Вот летит она, молодая, 
А какое горло у ней! 
Запевают её, сидая 
С маху конники на коней. 

Я сижу над столом разрытым, 
Песня наземь идёт с высот, 
И подкованым бьёт копытом, 
И железо в зубах несёт. 

И дрожу от озноба весь я — 
Радость мне потому дана, 
Что из этого ящика песня 
В люди выбилась хоть одна. 

И сижу я — копаю ящик, 
И ушла моя пустота. 
Нет ли в нём каких завалящих, 
Но таких же хороших, как та? 

1933