Я нюхал казарму, я знаю устав, 
я жизнь проживу по уставу: 
учусь ли, стою ль на посту у застав — 
везде подчинён комсоставу. 

Зелёное, скучное небытие, 
хотя бы кровинкою брызни, 
достоинство наше — твоё и моё — 
в другом продолжении жизни. 

Всё так же качаются струи огня, 
военная дует погода, 
и вывел на битву другого меня 
другой осторожный комвзвода. 

За ними встревожена наша страна, 
где наши поля и заводы: 
затронута чёрным и смрадным она 
дыханьем военной погоды. 

Что кровно и мне и тебе дорога, 
сиреной приглушенно воя, 
громадною силой идёт на врага 
по правилам тактики боя. 

Врага окружая огнём и кольцом, 
медлительны танки, как слизни, 
идут коммунисты, немея лицом, — 
моё продолжение жизни. 

Я вижу такое уже наяву, 
хотя моя участь иная, — 
выходят бойцы, приминая траву, 
меня сапогом приминая. 

Но я поднимаюсь и снова расту, 
темнею от моря до моря. 
Я вижу земную мою красоту 
без битвы, без крови, без горя. 

Я вижу вдали горизонты земли — 
комбайны, качаясь по краю, 
ко мне, задыхаясь, идут… 
Подошли. 
Тогда я совсем умираю. 

1932