Под елью изнурённой и громоздкой, 
Что выросла, не плача ни о ком, 
Меня кормили мякишем и соской, 
Парным голубоватым молоком. 

Она как раз качалась на пригорке, 
Природе изумрудная свеча. 
От мякиша избавленные корки 
Собака поедала клокоча. 

Не признавала горести и скуки 
Младенчества животная пора. 
Но ель упала, простирая руки, 
Погибла от пилы и топора. 

Пушистую траву примяли около, 
И ветер иглы начал развевать 
Потом собака старая подохла, 
А я остался жить да поживать. 

Я землю рыл, я тосковал в овине[1], 
Я голодал во сне и наяву, 
Но не уйду теперь на половине 
и до конца как надо доживу. 

И по чьему-то верному веленью — 
Такого никогда не утаю — 
Я своему большому поколенью 
Большое предпочтенье отдаю. 

Прекрасные, тяжёлые ребята, — 
Кто не видал — воочию взгляни, — 
Они на промыслах Биби-Эйбата, 
И на пучине Каспия они. 

Звенящие и чистые, как стёкла, 
Над ними ветер дует боевой... 
Вот жалко только, что собака сдохла 
И ель упала книзу головой. 

1933