Жила девчонка. И любви ждала. 
Не это ли и значит, что — жила? 
Она ждала любви, ломала пальцы, 
она читала в книжках про любовь, 
про то, как любят страстные испанцы, 
про то, что это — щит, опора, панцирь, 
безумный миг, восстание рабов! 
Но вот пришел он, тот, кого ждала. 
Сначала закусила удила. 
Потом пошла — и было больно, свято. 
Но то, что свято, почему-то смято. 
О, книжный червь, чтоб не сойти с ума, 
сожри все эти лживые тома! 

Жила на свете женщина одна. 
Она любила, сидя у окна, 
забыв, что муж пьянчужка и зануда, 
листать страницы, ожидая чуда. 
Но вот он, чудотворец, тут как тут. 
Он знает хорошо, чего здесь ждут. 
Хотите чуда? Вот вам два мазка: 
духи «Москва» и ресторан «Москва»... 
А на ресницах черная слеза. 
Подешевели что-то чудеса! 

Живет, весьма не юная уже, 
старушка на девятом этаже. 
Она качает внука и в больницу 
все ходит, навещает старика. 
И за здоровье старика боится. 
А уж могуч-то был! До сорока. 
Старик был добр? Любил ее? Ну да. 
Довольна внуком, и детьми, и домом. 
Но отчего, склонясь над книжным томом, 
вздыхает, что уже не молода... 
Прошло? Ушло? Да было ль вообще?! 
Вотще! 

Скажи, любовь, так где же ты, бродяжка? 
Одна, а предназначена двоим... 
Тебе морочить голову не тяжко 
нам, детям неприкаянным твоим? 
А может, нет тебя, и ни к чему 
все эти перебранки, пересуды 
и этот колокольный звон посуды, 
вся эта блажь — ни сердцу, ни уму?! 

Но в переулке девочка живет. 
Она живет, не просто хлеб жует. 
По вечерам, когда ей темнота 
мохнатую кладет на плечи лапу, 
она садится и включает лампу. 
Она великим делом занята, 
она читает в книгах про любовь 
и ждет любви, как обещает книга: 
великого, ликующего мига, 
который — как восстание рабов... 
Где ты, ЛЮБОВЬ?