«Послушай, мой ясновельможный князь! 
Я Казимира уважаю; 
Но, с твердою душой родясь, 
Страдал и вдвое пострадаю, 
Ни вас, ни сейма не боясь, - 
За край, за род мой и за племя! 
Подумай, Любомирский, сам: 
Хмельницкий говорит как друг, — не то уж время, 
Чтоб лях давал законы нам 
И посылал разъезжих строгих 
Сбирать с колодезей налоги 
И церкви божии запродавать жидам!.. 
Вот положили — соберемся 
И в Белой Церкви погостим: 
Мы завтра там. Там мы о мире попечемся. 
Условием, вельможный князь, твоим 
Доволен! 
В нем сказано, что всякий волен 
По званию конвой и свиту привести: 
Куда уж козаку за панством вслед ползти? 
Вы будете на съезд с шляхетством, с гайдуками; 
Однако ж кое-кто приедет и за нами!» 
Расстались. Вот примчалась весть, 
Что поляки скрывают месть; 
Что свежая больна им рана 
И им хотелось бы путем прижать Богдана 
И в сеть уловкою завесть 
На съезде. — Мудрено! он крепко верил в бога, 
И с колыбельных лет военная тревога 
Ему, как мать родная, знакома; 
Притом Хмельницкий, был великого ума. 
Большой конвой вели с собой поляки, 
Чтоб, в недостатке слов, взять верх хоть силой драки; 
Но трудно завести в заманку козака! 
Узнав, что конница козачья далека, 
Готовил лях свои уловки... 
Богдан послал лихого ездока: 
«Умри — скачи до Кочерговки. 
Тут сорок верст, там сорок два полка! 
Дружней, быстрей, из всей козачьей мочи, 
Пусть мчатся на рысях… чтоб быть как тут к полночи! 
Я знаю, наши прилетят! 
И пусть все за лесом полягут по ватагам!..» 
Кипит в душе Хмельницкого отвага, 
Идет на съезд… Паны шумят, 
Закинув кунтуши, преважно 
Закручивают длинный ус, 
И смотрят свысока, и говорят протяжно... 
Хмельницкий не был сроду трус; 
Однако ж видит: идут толки, 
Паны особятся, какой-то есть секрет; 
Ни откровенности, ни ласки нет, 
И на него глядят как волки. 
Вот он: «Шляхетные паны! 
Как много привели вы свиты, 
И ваши вершники все золотом прикрыты; 
А мы, военною порой утруждены, 
На клячах кое-как примчались; 
Но, чтоб над козаком вы больше не ругались ...» 
Он стал перед окном, 
Махнул платком - 
И зашатался дом: 
Под топотом копыт заговорило поле, 
И света божьего, в пыли, не видно боле! 
Не стало пыльных облаков - 
И двадцать тысяч Козаков, 
Прогнав толпу вельможеских холопей, 
Стоят! 
И двадцать тысяч ратных копий 
Торчат! 
Паны удобрились — и мир подписан, 
Который славою в скрижаль времен записан. 

1827