СТАРЫЙ ПРИНЦ 

Карусель городов и гостиниц,  
Запах грима и пыль париков…  
Я кружу, как подбитый эсминец, 
Далеко от родных берегов… 

Чья-то мина сработала чисто,  
И, должно быть, впервые всерьез  
В дервенеющих пальцах радиста 
Дребезжит безнадежное SOS. 

Видно, старость-жестокий гостинец,  
Не повесишь на гвоздь, как пальто.  
Я тону, пораженный эсминец, 
Но об этом не знает никто! 

Где-то слушают чьи-то приказы,  
И на стенах анонсов мазня,  
И стоят терпеливо у кассы 
Те, кто все еще верит в меня. 

Сколько было дорог и отелей,  
И постелей, и мерзких простынь,  
Скольких я разномастных Офелий 
Навсегда отослал в монастырь! 

Вот – придворные пятятся задом,  
Сыпят пудру с фальшивых седин.  
Вот – уходят статисты, и с залом 
Остаюсь я один на один. 

Я один! И пустые подмостки.  
Мне судьбу этой драмы решать…  
И уже на галерке подростки 
Забывают на время дышать. 

Цепенея от старческой астмы,  
Я стою в перекрестье огня.  
Захудалые, вялые астры 
Ждут в актерской уборной меня. 

Много было их, нежных и сирых,  
Знавших славу мою и позор.  
Я стою и собраться не в силах, 
И не слышу, что шепчет суфлер. 

Но в насмешку над немощным телом  
Вдруг по коже волненья озноб.  
Снова слово становится делом 
И грозит потрясеньем основ. 

И уже не по тексту Шекспира  
(Я и помнить его не хочу), –  
Гражданин полоумного мира, 
Я одними губами кричу: 

– РАСПАЛАСЬ СВЯЗЬ ВРЕМЕН… 

И морозец, морозец по коже,  
И дрожит занесенный кулак,  
И шипят возмущенные ложи: 
– Он наврал, у Шекспира не так! 

Но галерка простит оговорки,  
Сопричастна греху моему.  
А в эсминце трещат переборки,  
И волна накрывает корму.