О ТОМ, КАК КЛИМ ПЕТРОВИЧ ВОССТАЛ ПРОТИВ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ПОМОЩИ СЛАБОРАЗВИТЫМ СТРАНАМ 

История эта очень печальная, Клим Петрович рассказывает ее в состоянии крайнего раздражения и позволяет себе, поэтому, некоторые, не вполне парламентские, выражения. 

…Прямо, думал – я одно – быть бы живу,  
Прямо, думал – до нутра просолюся! 
А мотались мы тогда по Алжиру  
С делегацией ЦК профсоюза. 

Речи-встречи, то да се, кроем НАТО,  
Но вконец оголодал я, катаясь. 
Мне ж лягушек ихних на дух не надо,  
Я им сукиным детям, не китаец! 

Тут и Мао, сам-рассам, окосел бы! 
Быть бы живу, говорю, не до жира! 
И одно мое спасенье – Консервы,  
Что мне Дарья в чемодан положила. 

Но случилось, что она, с переляку,  
Положила мне одну лишь салаку. 
Я в отеле их засратом, в «Паласе» 
Запираюсь, как вернемся, в палате,  
Помолюсь, как говорится, Аллаху  
И рубаю в маринаде салаку. 

А на утро я от жажды мычу,  
И хоть воду мне давай, хоть мочу! 
Ну, извелся я! 
И как-то под вечер,  
Не стерпел и очутился в продмаге… 

Я ж не лысый, мать их так! – Я ж не вечен,  
Я ж могу и помереть с той салаки! 

Вот стою я, прямо злой, как Малюта,  
То мне зябко в пинжаке, то мне жарко. 
Хоть дерьмовая, а все же – валюта,  
Все же тратить исключительно жалко! 

И беру я чтой-то вроде закуски,  
Захудаленькую баночку, с краю. 
Но написано на ей не по-русски,  
А по ихнему я плохо читаю. 

Подхожу я тут к одной синьорите: 
– Извините, мол, ком бьен, Битте-дритте,  
Подскажите, мол, не с мясом ли банка?. 
А она в ответ кивает, засранка! 

И пошел я, как в беспамятстве, к кассе,  
И очнулся лишь в палате, в «Паласе» –  
Вот на койке я сижу нагишом  
И орудую консервным ножом! 

И до самого рассветного часа  
Матерился я в ту ночь, как собака. 
Оказалось в этой банке не мясо,  
Оказалась в этой банке салака! 

И не где-нибудь в Бразилии «маде»,  
А написано ж внизу, на наклейке,  
Что, мол, «маде» в СССР,  
В маринаде, В Ленинграде,  
Рупь четыре копейки! 

…Нет уж, братцы, надо ездить поближе,  
Не на край, расперемать его, света! 
Мы ж им – гадам – помогаем, И мы же  
Пропадаем, как клопы, через это! 

Я то думал – как-никак заграница,  
Думал память, как-никак, сохранится. 
Оказалось, что они, голодранцы,  
Понимают так, что мы – иностранцы! 

И вся жизнь их заграничная – лажа! 
Даже хуже – извините – чем наша!