Художник, сам собой низложенный, 
надел по царски фартук кожаный 
и принял звание — кузнец. 
Он для души, а не для гонору 
сам возложил на буйну голову 
тяжелокованный венец. 

Художник толст и бесшабашен. 
Художник пьяница большой, 
а между тем — хранитель башен, 
ревнитель с нежною душой. 

Восстав на те порядки скотские, 
когда в разоре башни псковские 
собой являли лишь позор, 
он бисер доводов рассыписто 
метал — рукомесла российского 
в парче невидимой посол. 

Взывал, что башни те беспаспортно, 
стоят заброшенно, беспрапорно, 
подобно каменным гробам. 
Ловя тупых чинуш на лестнице, 
о прапорах железных лекции 
читал художник медным лбам. 

Он так вещал: «Что флаги тряпочные! 
У нас и так забиты прачечные. 
А прапор сшит самим огнем. 
А прапор, молотом он выхолен, 
навек развернутым он выкован, 
и нет ни складочки на нем. 

Чихали тати из Ливонии 
от дыма кузниц — от зловония, 
не предвещавшего добра, 
когда из крайне нелюбезного 
железа самого железного 
ковали предки прапора. 

Так вот и складывалась нация, 
когда, визжа по сторонам 
чужие стрелы только кляцали 
по этим — крошкам знаменам. 
И прапор вам не флюгер смирненький, 
который вертится как миленький, 
едва почудятся ветра 
Мы флюгерами затоварены. 
нужны Отечеству, товарищи, 
не флюгера, а прапора!» 

Так говорил художник, вытесан 
из той породы, что и витязи. 
Воителем — бородачом 
он шел сквозь перья канцелярские, 
как будто бы сквозь пики царские - 
с идеей, будто с бердышом. 
И вот хранитель государства, 
одетый в царственную рвань, 
кует воинственного барса 
или возвышенную лань. 

И, лыбясь медленно, как пончики, 
глядят заезжие япончики, 
и старики и детвора, 
и даже лбы все так же медные, 
как снова плещутся победные 
на башнях Пскова прапора. 

Хвала хранителям России! 
Хвала за их посольский труд. 
Как прапора сторожевые, 
они отечество блюдут. 

У возвышающих развалин 
в надежде славы и добра 
я слышу грохот наковален: 
кует Россия прапора. 

1971