Между Лубянкой и Политехническим 
стоял мой дом родной – 
«Советский спорт». 
Мой первый стих был горько 
поучительным, 
а всё же мой – 
ни у кого не спёрт! 
Я в том стихе разоблачал Америку, 
в которой не бывал я и во сне, 
и гонорар я получал по метрикам, 
и женщин всех тогда хотелось мне! 
И бабушка встопорщилась на внука вся, 
поняв, что навсегда потерян внук, 
и в краску типографскую я внюхивался, 
боясь газету выпустить из рук. 
Я сладко повторял «Евг. Евтушенко», 
как будто жемчуг выловил в лапше, 
хотя я был такой Несовершенко, 
из школы Исключенко, 
и вообще. 
И внутренние штирлицы дубовые, 
надеясь по старинке на «авось», 
меня 
там, на Лубянке, привербовывали, 
стращали, 
подкупали... 
Сорвалось. 
Тянул другой магнит – 
Политехнический, 
неподкупаем и непокорим, 
не в полицейский воздух – 
в поэтический. 
Мое дыханье тоже стало им. 
Там отбивался Маяковский ранено 
от мелкого богемного шпанья, 
и королём поэтов Северянина 
там выбрали... 
Не дождались меня. 
Здесь «Бабий Яр» услышала Россия, 
и прямо у сексотов за спиной 
случились в зале 
схватки родовые 
С Галиной Волчек, 
и со всей страной. 
И, словно воплощённая опасность, 
чаруя этих и пугая тех, 
Москву трясла, как погремушку, гласность 
в тебе, как в колыбели, 
Политех! 
Булат нам пел про Лёньку-Короля. 
Кавказской чёрной тучей шевелюра 
мятежными кудрями шевелила, 
над струнами опальными паря. 
И среди тысяч свеч, 
в страданьях сведущих, 
в ожогах слёз тяжёлых, восковых, 
стоял я со свечой за моих дедушек 
у стен Лубянки, 
где пытали их, 
А если и не создан я для вечного, 
есть счастье – 
на российском сквозняке 
быть временным, 
как тоненькая свечечка, 
но у самой истории в руке. 
Между Лубянкой и Политехническим 
теперь стоит валун из Соловков. 
А кем он был открыт? 
Полумифическим 
подростком из «сов. спортовских» портков. 
Железный Феликс в пыль подвалов 
тычется. 
Я этому немножечко помог. 
Между Лубянкой и Политехническим 
вся жизнь моя... 
Так положил мне Бог. 

25 апреля 2000