Привык он рано презирать святыни 
И вдаль упрямо шел путем своим. 
В вине, и в буйной страсти, и в морфине 
Искал услад, и вышел невредим. 

Знал преклоненья; женщины в восторге 
Склонялись целовать его стопы. 
Как змеерушащий святой Георгий, 
Он слышал яростный привет толпы. 

И, проходя, как некий странник в мире, 
Доволен блеском дня и тишью тьмы, 
Не для других слагал он на псалтири, 
Как царь Давид, певучие псалмы. 

Он был везде: в концерте, и в театре, 
И в синема, где заблестел экран; 
Он жизнь бросал лукавой Клеопатре, 
Но не сломил его Октавиан. 

Вы пировали с ним, как друг, быть может? 
С ним, как любовница, делили дрожь? 
Нет, одиноко был им искус прожит, 
Его признанья, — кроме песен, — ложь. 

С недоуменьем, детским и счастливым, 
С лукавством старческим — он пред собой 
Глядит вперед. Простым и прихотливым 
Он может быть, но должен быть — собой! 

1912