И я к тебе пришел, о город многоликий, 
К просторам площадей, в открытые дворцы; 
Я полюбил твой шум, все уличные крики: 
Напев газетчиков, бичи и бубенцы; 

Я полюбил твой мир, как сон, многообразный 
И вечно дышащий, мучительно-живой... 
Твоя стихия — жизнь, лишь в ней твои соблазны, 
Ты на меня дохнул — и я навеки твой. 

Порой казался мне ты беспощадно старым, 
Но чаще ликовал, как резвое дитя. 
В вечерний, тихий час по меркнущим бульварам 
Меж окон блещущих людской поток катя. 

Сверкали фонари, окутанные пряжей 
Каштанов царственных; бросали свой призыв 
Огни ночных реклам; летели экипажи, 
И рос, и бурно рос глухой, людской прилив. 

И эти тысячи и тысячи прохожих 
Я сознавал волной, текущей в новый век. 
И жадно я следил теченье вольных рек, 
Сам — капелька на дне в их каменистых ложах, 

А ты стоял во мгле — могучим, как судьба, 
Колоссом, давящим бесчисленные рати... 
Но не скудел пеан моих безумных братии, 
И Города с Людьми не падала борьба... 

Когда же, утомлен виденьями и светом, 
Искал приюта я — меня манил собор, 
Давно прославленный торжественным поэтом... 
Как сладко здесь мечтал мой воспаленный взор, 
Как были сладки мне узорчатые стекла, 
Розетки в вышине — сплетенья звезд и лиц. 

За ними суета невольно гасла, блекла, 
Пред вечностью душа распростиралась ниц... 
Забыв напев псалмов и тихий стон органа, 
Я видел только свет, святой калейдоскоп, 
Лишь краски и цвета сияли из тумана... 

Была иль будет жизнь? и колыбель? и гроб? 
И начинал мираж вращаться вкруг, сменяя 
Все краски радуги, все отблески огней. 

И краски были мир. В глубоких безднах рая 
Не эти ль образы, века, не утомляя, 
Ласкают взор ликующих теней? 

А там, за Сеной, был еще приют священный. 
Кругообразный храм и в бездне саркофаг, 
Где, отделен от всех, спит император пленный, - 
Суровый наш пророк и роковой наш враг! 

Сквозь окна льется свет, то золотой, то синий, 
Неяркий, слабый свет, таинственный, как мгла. 
Прозрачным знаменем дрожит он над святыней, 
Сливаясь с веяньем орлиного крыла! 

Чем дольше здесь стоишь, тем все кругом безгласней, 
Но в жуткой тишине растет беззвучный гром, 
И оживает все, что было детской басней, 
И с невозможностью стоишь к лицу лицом! 

Он веком властвовал, как парусом матросы, 
Он миллионам душ указывал их смерть; 
И сжали вдруг его стеной тюрьмы утесы, 
Как кровля, налегла расплавленная твердь. 

Заснул он во дворце — и взор открыл в темнице, 
И умер, не поняв, прошел ли страшный сон... 
Иль он не миновал? ты грезишь, что в гробнице? 

И вдруг войдешь сюда — с жезлом и в багрянице, - 
И пред тобой падем мы ниц, Наполеон! 
И эти крайности! — все буйство жизни нашей, 
Средневековый мир, величье страшных дней, - 
Париж, ты съединил в своей священной чаше, 
Готовя страшный яд из цесен и идей! 

Ты человечества — Мальстрем. Напрасно люди 
Мечтают от твоих влияний ускользнуть! 
Ты должен все смешать в чудовищном сосуде. 
Блестит его резьба, незримо тает муть. 

Ты властно всех берешь в зубчатые колеса, 
И мелешь души всех, и веешь легкий прах. 
А слезы вечности кропят его, как росы... 

И ты стоишь, Париж, как мельница, в веках! 
В тебе возможности, в тебе есть дух движенья, 
Ты вольно окрылен, и вольных крыльев тень 
Ложится и теперь на наши поколенья, 

И стать великим днем здесь может каждый день. 
Плотины баррикад вонзал ты смело в стены, 
И замыкал поток мятущихся времен, 
И раздроблял его в красивых брызгах пены. 

Он дальше убегал, разбит, преображен. 
Вторгались варвары в твой сжатый круг, крушили 
Заветные углы твоих святых дворцов, 
Но был не властен меч над тайной вечной были: 

Как феникс, ты взлетал из дыма, жив и нов. 
Париж не весь в домах, и в том иль в этом лике: 
Он часть истории, идея, сказка, бред. 
Свое бессмертие ты понял, о великий, 
И бреду твоему исчезновенья — нет! 

1903