Грохот цинковой урны, опрокидываемой порывом 
ветра. Автомобили катятся по булыжной 
мостовой, точно вода по рыбам 
Гудзона. Еле слышный 
голос, принадлежащий Музе, 
звучащий в сумерках как ничей, но 
ровный, как пенье зазимовавшей мухи, 
нашептывает слова, не имеющие значенья. 

Неразборчивость буквы. Всклокоченная капуста 
туч. Светило, наказанное за грубость 
прикосновенья. Чье искусство -- 
отнюдь не нежность, но близорукость. 
Жизнь в рассеянном свете! и по неделям 
ничего во рту, кроме бычка и пива. 
Зимой только глаз сохраняет зелень, 
обжигая голое зеркало, как крапива. 

Ах, при таком освещении вам ничего не надо! 
Ни торжества справедливости, ни подруги. 
Очертания вещи, как та граната, 
взрываются, попадая в руки. 
И конечности коченеют. Это 
оттого, что в рассеянном свете холод 
демонстрирует качества силуэта -- 
особенно, если предмет немолод. 

Спеть, что ли, песню о том, что не за горами? 
о сходстве целого с половинкой 
о чувстве, будто вы загорали 
наоборот: в полнолунье, с финкой. 
Но никто, жилку надув на шее, 
не подхватит мотивчик ваш. Ни ценитель, 
ни нормальная публика: чем слышнее 
куплет, тем бесплотнее исполнитель.