Здесь жил Швейгольц, зарезавший свою 
любовницу — из чистой показухи. 
Он произнес: «Теперь она в Раю». 
Тогда о нем курсировали слухи, 
что сам он находился на краю 
безумия. Вранье! Я восстаю. 
Он был позер и даже для старухи - 
мамаши — я был вхож в его семью - 
не делал исключения. 
Она 
скитается теперь по адвокатам, 
в худом пальто, в платке из полотна. 
А те за дверью проклинают матом 
ее акцент и что она бедна. 
Несчастная, она его одна 
на свете не считает виноватым. 
Она бредет к троллейбусу. Со дна 
сознания всплывает мальчик, ласки 
стыдившийся, любивший молоко, 
болевший, перечитывавший сказки... 
И все, помимо этого, мелко! 
Сойти б сейчас… Но ехать далеко. 
Троллейбус полн. Смеющиеся маски. 
Грузин кричит над ухом «Сулико». 
И только смерть одна ее спасет 
от горя, нищеты и остального. 
Настанет май, май тыща девятьсот 
сего от Р. Х., шестьдесят седьмого. 
Фигура в белом «рак» произнесет. 
Она ее за ангела, с высот 
сошедшего, сочтет или земного. 
И отлетит от пересохших сот 
пчела, ее столь жалившая. 
Дни 
пойдут, как бы не ведая о раке. 
Взирая на больничные огни, 
мы как-то и не думаем о мраке. 
Естественная смерть ее сродни 
окажется насильственной: они - 
дни — движутся. И сын ее в бараке 
считает их, Господь его храни. 

1969