Я пепел посетил. Ну да, чужой. 
Но родственное что-то в нем маячит, 
хоть мы разделены такой межой... 
Нет, никаких алмазов он не прячет. 
Лишь сумерки ползли со всех сторон. 
Гремел трамвай. А снег блестел в полете. 
Но, падая на пепел, таял он, 
как таял бы, моей коснувшись плоти. 
Неужто что-то тлело там, внизу, 
хотя дожди и ветер все сметали. 
Но пепел замирает на весу, 
но слишком далеко не улетает. 
Ну да, в нем есть не то что связь, но нить, 
какое-то неясное старанье 
уже не суть, но признак сохранить. 
И слышно то же самое желанье 
в том крике инвалида «Эй, сынок». -- 
Среди развалин требуется помощь 
увлекшемуся поисками ног, 
не видящему снега. Полночь, полночь. 
Вся эта масса, ночь — теперь вдвойне 
почувствовать, поверить заставляют: 
иные не горят на том огне, 
который от других не оставляет 
не только половины существа, 
другую подвергая страшным мукам, 
но иногда со смертью естества 
разделаться надеется и с духом. 
Иные же сгорают. И в аду, 
оставшемся с оставленною властью, 
весь век сопротивляются дождю, 
который все их смешивает с грязью. 
Но пепел с пеплом многое роднит. 
Роднит бугры блестящий снег над ними. 
Увековечат мрамор и гранит 
заметившего разницу меж ними. 
Но правда в том, что если дождь идет, 
нисходит ночь, потом заря бледнеет, 
и свет дневной в развалинах встает, 
а на бугре ничто не зеленеет, 
— то как же не подумать вдруг о том, 
подумать вдруг, что если умирает, 
подумать вдруг, что если гибнет дом, 
вернее — если человек сгорает, 
и все уже пропало: грезы, сны, 
и только на трамвайном повороте 
стоит бугор — и нет на нем весны -- 
то пепел возвышается до плоти. 
Я пепел посетил. Бугор тепла 
безжизненный. Иначе бы — возникла... 
Трамвай прогрохотал из-за угла. 
Мелькнул огонь. И снова все затихло. 
Да, здесь сгорело тело, существо. 
Но только ночь угрюмо шепчет в ухо, 
что этот пепел спрятал дух его, 
а этот ужас — форма жизни духа.