Вдоль темно-желтых квартир 
на неизвестный простор 
в какой-то сумрачный мир 
ведет меня коридор. 
И рукав моего пальто 
немного в его грязи. 
Теперь я вижу лишь то, 
что от меня вблизи. 

Еще в зеркалах живет 
мой неопрятный вид. 
Страшное слово «вперед» 
губы мои кривит. 
Скопище, сонм теней 
спускается на тормозах. 
Только всего сильней 
электрический свет в глазах. 

Словно среди тишины 
вдруг заглушает крик 
власти теней спины 
залитый светом лик, 
словно в затылке — лед 
и пламень во лбу горящ, 
и тела всего — перед 
много превосходящ. 

Коридор, мой коридор, 
закадычный в ранге владык; 
залитый светом взор, 
залитый тьмой кадык. 
Запертый от гостей, 
с вечным простясь пером, 
в роще своих страстей 
я иду с топором. 

Так как еще горит 
здесь предо мною свет, 
взгляд мой еще парит, 
минует еще паркет, 
по жилам еще бежит 
темно-желтая кровь, 
и сердце мое дрожит 
возле охапки дров. 

Так, как в конце весны 
звуками полон лес, -- 
в мире конструкций сны 
прежний теряют вес. 
Так, впредь былого дыша, 
я пред Тобой, Господь, 
видимо, весь душа, 
да вполовину плоть. 

Словно летом в тени 
и у любви в конце, 
словно в лучшие дни, 
пот на моем лице. 
Так посреди белья 
и у дров на виду 
старый и новый я, 
Боже, смотри, иду. 

Серый на горле шарф, 
сзади зеркальный шкаф, 
что-то звенит в ушах, 
в страшной грязи рукав, 
вешалки смотрят вслед, 
лампочки светят вдоль. 

И если погаснет свет, 
зажжет свой фонарик боль. 

1962 — 1963