Карлу Профферу 

Каменный шприц впрыскивает героин 
в кучевой, по-зимнему рыхлый мускул. 
Шпион, ворошащий в помойке мусор, 
извлекает смятый чертеж руин. 

Повсюду некто на скакуне; 
все копыта — на пьедестале. 
Всадники, стало быть, просто дали 
дуба на собственной простыне. 

В сумерках люстра сродни костру, 
пляшут сильфиды, мелькают гузки. 
Пролежавший весь день на «пуске» 
палец мусолит его сестру. 

В окнах зыблется нежный тюль, 
терзает голый садовый веник 
шелест вечнозеленых денег, 
непрекращающийся июль. 

Помесь лезвия и сырой 
гортани, не произнося ни звука, 
речная поблескивает излука, 
подернутая ледяной корой. 

Жертва легких, но друг ресниц, 
воздух прозрачен, зане исколот 
клювами плохо сносящих холод, 
видимых только в профиль птиц. 

Се — лежащий плашмя колосс, 
прикрытый бурою оболочкой 
с отделанной кружевом оторочкой 
замерзших после шести колес. 

Закат, выпуская из щели мышь, 
вгрызается — каждый резец оскален -- 
в электрический сыр окраин, 
в то, как строить способен лишь 

способный все пережить термит; 
депо, кварталы больничных коек, 
чувствуя близость пустыни в коих, 
прячет с помощью пирамид 

горизонтальность свою земля 
цвета тертого кирпича, корицы. 
И поезд подкрадывается, как змея, 
к единственному соску столицы. 

1982, Вашингтон