офорты 

I 

«Он был настолько дерзок, что стремился 
познать себя...» Не больше и не меньше, 
как самого себя. 
Для достиженья этой 
недостижимой цели он сначала 
вооружился зеркалом, но после, 
сообразив, что главная задача 
не столько в том, чтоб видеть, сколько в том, 
чтоб рассказать о виденном голландцам, 
он взялся за офортную иглу 
и принялся рассказывать. 
О чем же 
он нам поведал? Что он увидал? 

Он обнаружил в зеркале лицо, которое 
само в известном смысле 
есть зеркало. 
Любое выраженье 
лица --лишь отражение того, 
что происходит с человеком в жизни. 
А происходит разное: 
сомненья, 
растерянность, надежды, гневный смех -- 
как странно видеть, что одни и те же 
черты способны выразить весьма 
различные по сути ощущенья. 
Еще страннее, что в конце концов 
на смену гневу, горечи, надеждам 
и удивлению приходит маска 
спокойствия --такое ощущенье, 
как будто зеркало от всех своих 
обязанностей хочет отказаться 
и стать простым стеклом, и пропускать 
и свет и мрак без всяческих препятствий. 

Таким он увидал свое лицо. 
И заключил, что человек способен 
переносить любой удар судьбы, 
что горе или радость в равной мере 
ему к лицу: как пышные одежды 
царя. И как лохмотья нищеты. 
Он все примерил и нашел, что все, 
что он примерил, оказалось впору. 

II 

И вот тогда он посмотрел вокруг. 
Рассматривать других имеешь право 
лишь хорошенько рассмотрев себя. 
И чередою перед ним пошли 
аптекари, солдаты, крысоловы, 
ростовщики, писатели, купцы -- 
Голландия смотрела на него 
как в зеркало. И зеркало сумело 
правдиво --и на многие века -- 
запечатлеть Голландию и то, что 
одна и та же вещь объединяет 
все эти — старые и молодые — лица; 
и имя этой общей вещи --свет. 

Не лица разнятся, но свет различен: 
Одни, подобно лампам, изнутри 
освещены. Другие же — подобны 
всему тому, что освещают лампы. 
И в этом --суть различия. 
Но тот, 
кто создал этот свет, одновременно 
(и не без оснований) создал тень. 
А тень не просто состоянье света, 
но нечто равнозначное и даже 
порой превосходящее его. 

Любое выражение лица -- 
растерянность, надежда, глупость, ярость 
и даже упомянутая маска 
спокойствия --не есть заслуга жизни 
иль самых мускулов лица, но лишь 
заслуга освещенья. 
Только эти 
две вещи --тень и свет — нас превращают 
в людей. 

Неправда? 
Что ж, поставьте опыт: 
задуйте свечи, опустите шторы. 
Чего во мраке стоят ваши лица? 

III 

Но люди думают иначе. Люди 
считают, что они о чем-то спорят, 
поступки совершают, любят, лгут, 
пророчествуют даже. 
Между тем, 
они всего лишь пользуются светом 
и часто злоупотребляют им, 
как всякой вещью, что досталась даром. 
Одни порою застят свет другим. 
Другие заслоняются от света. 
А третьи норовят затмить весь мир 
своей персоной --всякое бывает. 
А для иных он сам внезапно гаснет. 

IV 

И вот когда он гаснет для того, 
кого мы любим, а для нас не гаснет 
когда ты можешь видеть только лишь 
тех, на кого ты и смотреть не хочешь 
(и в том числе, на самого себя), 

тогда ты обращаешь взор к тому, 
что прежде было только задним планом 
твоих портретов и картин -- 
к земле... 

Трагедия окончена. Актер 
уходит прочь. Но сцена --остается 
и начинает жить своею жизнью. 

Что ж, в виде благодарности судьбе 
изобрази со всею страстью сцену. 

Ты произнес свой монолог. Она 
переживет твои слова, твой голос 
и гром аплодисментов, и молчанье, 
столь сильно осязаемое после 
аплодисментов. А потом --тебя, 
все это пережившего. 

V 

Ну, что ж, 
ты это знал и раньше. Это — тоже 
дорожка в темноту. 
Но так ли надо 
страшиться мрака? Потому что мрак 
всего лишь форма сохраненья света 
от лишних трат, всего лишь форма сна, 
подобье передышки. 
А художник -- 
художник должен видеть и во мраке. 

Что ж, он и видит. Часть лица. 
Клочок какой-то ткани. Краешек телеги. 
Затылок чей-то. Дерево. Кувшин. 
Все это как бы сновиденья света, 
уснувшего на время крепким сном. 

Но рано или поздно он проснется.