М. Б. 

Одна ворона (их была гурьба, 
но вечер их в ольшанник перепрятал) 
облюбовала маковку столба, 
другая — белоснежный изолятор. 
Друг другу, так сказать, насупротив 
(как требуют инструкций незабудки), 
контроль над телеграфом учредив 
в глуши, не помышляющей о бунте, 
они расположились над крыльцом, 
возвысясь над околицей белесой, 
над сосланным в изгнание певцом, 
над спутницей его длинноволосой. 

А те, в обнимку, думая свое, 
прижавшись, чтобы каждый обогрелся, 
стоят внизу. Она — на острие, 
а он — на изолятор загляделся. 
Одно обоим чудится во мгле, 
хоть (позабыв про сажу и про копоть) 
она — все об уколе, об игле... 
А он — об «изоляции», должно быть. 
(Какой-то непонятный перебор, 
какое-то подобие аврала: 
ведь если изолирует фарфор, 
зачем его ворона оседлала?) 

И все, что будет, зная назубок 
(прослывший знатоком былого тонким), 
он высвободил локоть, и хлопок 
ударил по вороньим перепонкам. 
Та, первая, замешкавшись, глаза 
зажмурила и крылья распростерла. 
Вторая же — взвилась под небеса 
и каркнула во все воронье горло, 
приказывая издали и впредь 
фарфоровому шарику (над нами) 
помалкивать и взапуски белеть 
с забредшими в болото валунами. 

17 мая 1964