Здесь, на земле, 
где я впадал то в истовость, то в ересь, 
где жил, в чужих воспоминаньях греясь, 
как мышь в золе, 
где хуже мыши 
глодал петит родного словаря, 
тебе чужого, где, благодаря 
тебе, я на себя взираю свыше, 

уже ни в ком 
не видя места, коего глаголом 
коснуться мог бы, не владея горлом, 
давясь кивком 
звонкоголосой падали, слюной 
кропя уста взамен кастальской влаги, 
кренясь Пизанской башнею к бумаге 
во тьме ночной, 

тебе твой дар 
я возвращаю — не зарыл, не пропил; 
и, если бы душа имела профиль, 
ты б увидал, 
что и она 
всего лишь слепок с горестного дара, 
что более ничем не обладала, 
что вместе с ним к тебе обращена. 

Не стану жечь 
тебя глаголом, исповедью, просьбой, 
проклятыми вопросами — той оспой, 
которой речь 
почти с пелен 
заражена — кто знает? — не тобой ли; 
надежным, то есть, образом от боли 
ты удален. 

Не стану ждать 
твоих ответов, Ангел, поелику 
столь плохо представляемому лику, 
как твой, под стать, 
должно быть, лишь 
молчанье — столь просторное, что эха 
в нем не сподобятся ни всплески смеха, 
ни вопль: «Услышь!» 

Вот это мне 
и блазнит слух, привыкший к разнобою, 
и облегчает разговор с тобою 
наедине. 
В Ковчег птенец, 
не возвратившись, доказует то, что 
вся вера есть не более, чем почта 
в один конец. 

Смотри ж, как, наг 
и сир, жлоблюсь о Господе, и это 
одно тебя избавит от ответа. 
Но это — подтверждение и знак, 
что в нищете 
влачащий дни не устрашится кражи, 
что я кладу на мысль о камуфляже. 
Там, на кресте, 

не возоплю: «Почто меня оставил?!» 
Не превращу себя в благую весть! 
Поскольку боль — не нарушенье правил: 
страданье есть 
способность тел, 
и человек есть испытатель боли. 
Но то ли свой ему неведом, то ли 
ее предел. 

Здесь, на земле, 
все горы — но в значении их узком -- 
кончаются не пиками, но спуском 
в кромешной мгле, 
и, сжав уста, 
стигматы завернув свои в дерюгу, 
идешь на вещи по второму кругу, 
сойдя с креста. 

Здесь, на земле, 
от нежности до умоисступленья 
все формы жизни есть приспособленье. 
И в том числе 
взгляд в потолок 
и жажда слиться с Богом, как с пейзажем, 
в котором нас разыскивает, скажем, 
один стрелок. 

Как на сопле, 
все виснет на крюках своих вопросов, 
как вор трамвайный, бард или философ -- 
здесь, на земле, 
из всех углов 
несет, как рыбой, с одесной и с левой 
слиянием с природой или с девой 
и башней слов! 

Дух-исцелитель! 
Я из бездонных мозеровских блюд 
так нахлебался варева минут 
и римских литер, 
что в жадный слух, 
который прежде не был привередлив, 
не входят щебет или шум деревьев -- 
я нынче глух. 

О нет, не помощь 
зову твою, означенная высь! 
Тех нет объятий, чтоб не разошлись 
как стрелки в полночь. 
Не жгу свечи, 
когда, разжав железные объятья, 
будильники, завернутые в платья, 
гремят в ночи! 

И в этой башне, 
в правнучке вавилонской, в башне слов, 
все время недостроенной, ты кров 
найти не дашь мне! 
Такая тишь 
там, наверху, встречает златоротца, 
что, на чердак карабкаясь, летишь 
на дно колодца. 

Там, наверху -- 
услышь одно: благодарю за то, что 
ты отнял все, чем на своем веку 
владел я. Ибо созданное прочно, 
продукт труда 
есть пища вора и прообраз Рая, 
верней — добыча времени: теряя 
(пусть навсегда) 

что-либо, ты 
не смей кричать о преданной надежде: 
то Времени, невидимые прежде, 
в вещах черты 
вдруг проступают, и теснится грудь 
от старческих морщин; но этих линий -- 
их не разгладишь, тающих как иней, 
коснись их чуть. 

Благодарю... 
Верней, ума последняя крупица 
благодарит, что не дал прилепиться 
к тем кущам, корпусам и словарю, 
что ты не в масть 
моим задаткам, комплексам и форам 
зашел — и не предал их жалким формам 
меня во власть. 

Ты за утрату 
горазд все это отомщеньем счесть, 
моим приспособленьем к циферблату, 
борьбой, слияньем с Временем — Бог весть! 
Да полно, мне ль! 
А если так — то с временем неблизким, 
затем что чудится за каждым диском 
в стене — туннель. 

Ну что же, рой! 
Рой глубже и, как вырванное с мясом, 
шей сердцу страх пред грустною порой, 
пред смертным часом. 
Шей бездну мук, 
старайся, перебарщивай в усердьи! 
Но даже мысль о — как его! — бессмертьи 
есть мысль об одиночестве, мой друг. 

Вот эту фразу 
хочу я прокричать и посмотреть 
вперед — раз перспектива умереть 
доступна глазу -- 
кто издали" 
откликнется? Последует ли эхо? 
Иль ей и там не встретится помеха, 
как на земли? 

Ночная тишь... 
Стучит башкой об стол, заснув, заочник. 
Кирпичный будоражит позвоночник 
печная мышь. 
И за окном 
толпа деревьев в деревянной раме, 
как легкие на школьной диаграмме, 
объята сном. 

Все откололось... 
И время. И судьба. И о судьбе... 
Осталась только память о себе, 
негромкий голос. 
Она одна. 
И то — как шлак перегоревший, гравий, 
за счет каких-то писем, фотографий, 
зеркал, окна, -- 

исподтишка... 
и горько, что не вспомнить основного! 
Как жаль, что нету в христианстве бога -- 
пускай божка -- 
воспоминаний, с пригоршней ключей 
от старых комнат — идолища с ликом 
старьевщика — для коротанья слишком 
глухих ночей. 

Ночная тишь. 
Вороньи гнезда, как каверны в бронхах. 
Отрепья дыма роются в обломках 
больничных крыш. 
Любая речь 
безадресна, увы, об эту пору -- 
чем я сумел, друг-небожитель, спору 
нет, пренебречь. 

Страстная. Ночь. 
И вкус во рту от жизни в этом мире, 
как будто наследил в чужой квартире 
и вышел прочь! 
И мозг под током! 
И там, на тридевятом этаже 
горит окно. И, кажется, уже 
не помню толком, 

о чем с тобой 
витийствовал — верней, с одной из кукол, 
пересекающих полночный купол. 
Теперь отбой, 
и невдомек, 
зачем так много черного на белом? 
Гортань исходит грифелем и мелом, 
и в ней — комок 

не слов, не слез, 
но странной мысли о победе снега -- 
отбросов света, падающих с неба, -- 
почти вопрос. 
В мозгу горчит, 
и за стеною в толщину страницы 
вопит младенец, и в окне больницы 
старик торчит. 

Апрель. Страстная. Все идет к весне. 
Но мир еще во льду и в белизне. 
И взгляд младенца, 
еще не начинавшего шагов, 
не допускает таянья снегов. 
Но и не деться 
от той же мысли — задом наперед -- 
в больнице старику в начале года: 
он видит снег и знает, что умрет 
до таянья его, до ледохода. 

март — апрель 1970