I 

Я пил из этого фонтана 
в ущелье Рима. 
Теперь, не замочив кафтана, 
канаю мимо. 
Моя подружка Микелина 
в порядке штрафа 
мне предпочла кормить павлина 
в именьи графа. 

II 

Граф, в сущности, совсем не мерзок: 
он сед и строен. 
Я был с ним по-российски дерзок, 
он был расстроен. 
Но что трагедия, измена 
для славянина, 
то ерунда для джентльмена 
и дворянина. 

III 

Граф выиграл, до клубнички лаком, 
в игре без правил. 
Он ставит Микелину раком, 
как прежде ставил. 
Я тоже, впрочем, не в накладе: 
и в Риме тоже 
теперь есть место крикнуть «Бляди!», 
вздохнуть «О Боже». 

IV 

Не смешивает пахарь с пашней 
плодов плачевных. 
Потери, точно скот домашний, 
блюдет кочевник. 
Чем был бы Рим иначе? гидом, 
толпой музея, 
автобусом, отелем, видом 
Терм, Колизея. 

V 

А так он — место грусти, выи, 
склоненной в баре, 
и двери, запертой на виа 
дельи Фунари. 
Сидишь, обдумывая строчку, 
и, пригорюнясь, 
глядишь в невидимую точку: 
почти что юность. 

VI 

Как возвышает это дело! 
Как в миг печали 
все забываешь: юбку, тело, 
где, как кончали. 
Пусть ты последняя рванина, 
пыль под забором, 
на джентльмена, дворянина 
кладешь с прибором. 

VII 

Нет, я вам доложу, утрата, 
завал, непруха 
из вас творят аристократа 
хотя бы духа. 
Забудем о дешевом графе! 
Заломим брови! 
Поддать мы в миг печали вправе 
хоть с принцем крови! 

VIII 

Зима. Звенит хрусталь фонтана. 
Цвет неба — синий. 
Подсчитывает трамонтана 
иголки пиний. 
Что год от февраля отрезал, 
он дрожью роздал, 
и кутается в тогу цезарь 
(верней, апостол). 

IX 

В морозном воздухе, на редкость 
прозрачном, око, 
невольно наводясь на резкость, 
глядит далеко -- 
на Север, где в чаду и в дыме 
кует червонцы 
Европа мрачная. Я — в Риме, 
где светит солнце! 

X 

Я, пасынок державы дикой 
с разбитой мордой, 
другой, не менее великой 
приемыш гордый, -- 
я счастлив в этой колыбели 
Муз, Права, Граций, 
где Назо и Вергилий пели, 
вещал Гораций. 

XI 

Попробуем же отстраниться, 
взять век в кавычки. 
Быть может, и в мои страницы 
как в их таблички, 
кириллицею не побрезгав 
и без ущерба 
для зренья, главная из Резвых 
взглянет — Эвтерпа. 

XII 

Не в драчке, я считаю, счастье 
в чертоге царском, 
но в том, чтоб, обручив запястье 
с котлом швейцарским, 
остаток плоти терракоте 
подвергнуть, сини, 
исколотой Буонаротти 
и Борромини. 

XIII 

Спасибо, Парки, Провиденье, 
ты, друг-издатель, 
за перечисленные деньги. 
Сего податель 
векам грядущим в назиданье 
пьет чоколатта 
кон панна в центре мирозданья 
и циферблата! 

XIV 

С холма, где говорил октавой 
порой иною 
Тасс, созерцаю величавый 
вид. Предо мною -- 
не купола, не черепица 
со Св. Отцами: 
то — мир вскормившая волчица 
спит вверх сосцами! 

XV 

И в логове ее я — дома! 
Мой рот оскален 
от радости: ему знакома 
судьба развалин. 
Огрызок цезаря, атлета, 
певца тем паче 
есть вариант автопортрета. 
Скажу иначе: 

XVI 

усталый раб — из той породы, 
что зрим все чаще -- 
под занавес глотнул свободы. 
Она послаще 
любви, привязанности, веры 
(креста, овала), 
поскольку и до нашей эры 
существовала. 

XVII 

Ей свойственно, к тому ж, упрямство. 
Покуда Время 
не поглупеет как Пространство 
(что вряд ли), семя 
свободы в злом чертополохе, 
в любом пейзаже 
даст из удушливой эпохи 
побег. И даже 

XVIII 

сорвись все звезды с небосвода, 
исчезни местность, 
все ж не оставлена свобода, 
чья дочь — словесность. 
Она, пока есть в горле влага, 
не без приюта. 
Скрипи, перо. Черней, бумага. 
Лети, минута. 

февраль 1981