Пора забыть верблюжий этот гам 
и белый дом на улице Жуковской. 
Анна Ахматова 

Помнишь свалку вещей на железном стуле, 
то, как ты подпевала бездумному «во саду ли, 
в огороде», бренчавшему вечером за стеною; 
окно, завешанное выстиранной простынею? 
Непроходимость двора из-за сугробов, щели, 
куда задувало не хуже, чем в той пещере, 
преграждали доступ царям, пастухам, животным, 
оставляя нас греться теплом животным 
да армейской шинелью. Что напевала вьюга 
переходящим за полночь в сны друг друга, 
ни пружиной не скрипнув, ни половицей, 
неповторимо ни голосом наяву, ни птицей, 
прилетевшей из Ялты. Настоящее пламя 
пожирало внутренности игрушечного аэроплана 
и центральный о«рган державы плоской, 
где китайская грамота смешана с речью польской. 
Не отдернуть руки, не избежать ожога, 
измеряя градус угла чужого 
в геометрии бедных, чей треугольник кратный 
увенчан пыльной слезой стоваттной. 
Знаешь, когда зима тревожит бор Красноносом, 
когда торжество крестьянина под вопросом, 
сказуемое, ведомое подлежащим, 
уходит в прошедшее время, жертвуя настоящим, 
от грамматики новой на сердце пряча 
окончание шепота, крика, плача.