Песчаные холмы, поросшие сосной. 
Здесь сыро осенью и пасмурно весной. 
Здесь море треплет на ветру оборки 
свои бесцветные, да из соседских дач 
порой послышится то детский плач, 
то взвизгнет Лемешев из-под плохой иголки. 

Полынь на отмели и тростника гнилье. 
К штакетнику выходит снять белье 
мать-одиночка. Слышен скрип уключин: 
то пасынок природы, хмурый финн, 
плывет извлечь свой невод из глубин, 
но невод этот пуст и перекручен. 

Тут чайка снизится, там промелькнет баклан. 
То алюминиевый аэроплан, 
уместный более средь облаков, чем птица, 
стремится к северу, где бьет баклуши швед, 
как губка некая, вбирая серый цвет, 
и пресным воздухом не тяготится. 

Здесь горизонту придают черты 
своей доступности безлюдные форты. 
Здесь блеклый парус одинокой яхты, 
чертя прозрачную вдали лазурь, 
вам не покажется питомцем бурь, 
но — заболоченного устья Лахты. 

И глаз, привыкший к уменьшенью тел 
на расстоянии, иной предел 
здесь обретает — где вообще о теле 
речь не заходит, где утрат не жаль: 
затем что большую предполагает даль 
потеря из виду, чем вид потери. 

Когда умру, пускай меня сюда 
перенесут. Я никому вреда 
не причиню, в песке прибрежном лежа. 
Объятий ласковых, тугих клешней 
равно бежавшему не отыскать нежней, 
застираннее и безгрешней ложа. 

1974