По возрасту я мог бы быть уже 
в правительстве. Но мне не по душе 
а) столбики их цифр, б) их интриги, 
в) габардиновые их вериги. 

При демократии, как и в когтях тирана, 
разжав объятия, встают министры рано, 
и отвратительней нет ничего спросонок, 
чем папка пухлая и бантики тесемок. 

И, в свой черед, невыносим ковер с узором 
замысловатым и с его подзолом 
из микрофончиков, с бесцветной пылью смешанных, 
дающий сильные побеги мыслей бешеных. 

Но нестерпимее всего филенка с плинтусом, 
коричневость, прямоугольность с привкусом 
образования; рельеф овса, пшеницы ли, 
и очертания державы типа шницеля. 

Нет, я не подхожу на пост министра. 
Мне все надоедает слишком быстро. 
Еще — я часто забываю имя-отчество. 
Наверно, отрочество мстит, его одрочество. 

Когда ж о родине мне мысль приходит в голову, 
я узнаю ее в лицо, тем паче — голую: 
лицо у ней — мое, и мне не нравится. 
Но нет правительства, чтоб с этим чувством справиться, 

иль я — не член его. Я мог сказать бы проще, но 
во мне, наверно, что-то так испорчено, 
что не починишь ни отверткой выборов, 
ни грубым кодексом, ни просто выпоров. 

Лишь те заслуживают званья гражданина, 
кто не рассчитывает абсолютно ни на 
кого — от государства до наркотиков -- 
за исключением самих себя и ходиков, 

кто с ними взапуски спешит, настырно тикая, 
чтоб где — естественная вещь, где — дикая 
сказать не смог бы, даже если поднатужится, 
портрет начальника, оцепенев от ужаса.