Он знал, что эта боль в плече 
уймется к вечеру, и влез 
на печку, где на кирпиче 
остывшем примостился, без 

движенья глядя из угла 
в окошко, как закатный луч 
касался снежного бугра 
и хвойной лесопилки туч. 

Но боль усиливалась. Грудь 
кололо. Он вообразил, 
что боль способна обмануть, 
чти, кажется, не хватит сил 

ее перенести. Не столь 
испуган, сколько удивлен, 
он голову приподнял; боль 
всегда учила жить, и он, 

считавший: ежели сполна 
что вытерпел — снесет и впредь, 
не мог представить, что она 
его заставит умереть. 

Но боли не хватило дня. 
В доверчивости, чьи плоды 
теперь он пожинал, виня 
себя, он зачерпнул воды 

и впился в телогрейку ртом. 
Но так была остра игла, 
что даже и на свете том 
— он чувствовал — терзать могла. 

Он августовский вспомнил день, 
как сметывал высокий стог 
в одной из ближних деревень, 
и попытался, но не смог 

названье выговорить вслух: 
то был бы просто крик. А на 
кого кричать, что свет потух, 
что поднятая вверх копна 

рассыплется сейчас, хотя 
он умер. Только боль, себе 
пристанища не находя, 
металась по пустой избе. 

1964 — 1965