Я заражен нормальным классицизмом. 
А вы, мой друг, заражены сарказмом. 
Конечно, просто сделаться капризным, 
по ведомству акцизному служа. 
К тому ж, вы звали этот век железным. 
Но я не думал, говоря о разном, 
что, зараженный классицизмом трезвым, 
я сам гулял по острию ножа. 

Теперь конец моей и вашей дружбе. 
Зато — начало многолетней тяжбе. 
Теперь и вам продвинуться по службе 
мешает Бахус, но никто другой. 
Я оставляю эту ниву тем же, 
каким взошел я на нее. Но так же 
я затвердел, как Геркуланум в пемзе. 
И я для вас не шевельну рукой. 

Оставим счеты. Я давно в неволе. 
Картофель ем и сплю на сеновале. 
Могу прибавить, что теперь на воре 
уже не шапка — лысина горит. 
Я эпигон и попугай. Не вы ли 
жизнь попугая от себя скрывали? 
Когда мне вышли от закона «вилы», 
я вашим прорицаньем был согрет. 

Служенье Муз чего-то там не терпит. 
Зато само обычно так торопит, 
что по рукам бежит священный трепет, 
и несомненна близость Божества. 
Один певец подготовляет рапорт, 
другой рождает приглушенный ропот, 
а третий знает, что он сам — лишь рупор, 
и он срывает все цветы родства. 

И скажет смерть, что не поспеть сарказму 
за силой жизни. Проницая призму, 
способен он лишь увеличить плазму. 
Ему, увы, не озарить ядра. 
И вот, столь долго состоя при Музах, 
я отдал предпочтенье классицизму, 
хоть я и мог, как старец в Сиракузах, 
взирать на мир из глубины ведра. 

Оставим счеты. Вероятно, слабость. 
Я, предвкушая ваш сарказм и радость, 
в своей глуши благословляю разность: 
жужжанье ослепительной осы 
в простой ромашке вызывает робость. 
Я сознаю, что предо мною пропасть. 
И крутится сознание, как лопасть 
вокруг своей негнущейся оси. 

Сапожник строит сапоги. Пирожник 
сооружает крендель. Чернокнижник 
листает толстый фолиант. А грешник 
усугубляет, что ни день, грехи. 
Влекут дельфины по волнам треножник, 
и Аполлон обозревает ближних -- 
в конечном счете, безгранично внешних. 
Шумят леса, и небеса глухи. 

Уж скоро осень. Школьные тетради 
лежат в портфелях. Чаровницы, вроде 
вас, по утрам укладывают пряди 
в большой пучок, готовясь к холодам. 
Я вспоминаю эпизод в Тавриде, 
наш обоюдный интерес к природе, 
всегда в ее дикорастущем виде, 
и удивляюсь, и грущу, мадам. 

август — сентябрь 1965, Норенская