Кактус, пальма, агава. 
Солнце встает с Востока, 
улыбаясь лукаво, 
а приглядись — жестоко. 

Испепеленные скалы, 
почва в мертвой коросте. 
Череп в его оскале! 
И в лучах его — кости! 

С голой шеей, уродлив, 
на телеграфном насесте 
стервятник — как иероглиф 
падали в буром тексте 

автострады. Направо 
пойдешь — там стоит агава. 
Она же — налево. Прямо -- 
груда ржавого хлама. 

 

Вечерний Мехико-Сити. 
Лень и слепая сила 
в нем смешаны, как в сосуде. 
И жизнь течет, как текила. 

Улицы, лица, фары. 
Каждый второй — усатый. 
На Авениде Реформы -- 
масса бронзовых статуй. 

Подле каждой, на кромке 
тротуара, с рукою 
протянутой — по мексиканке 
с грудным младенцем. Такою 

фигурой — присохшим плачем -- 
и увенчать бы на деле 
памятник Мексике. Впрочем, 
и под ним бы сидели. 

 

Сад громоздит листву и 
не выдает нас зною. 
(Я не знал, что существую, 
пока ты была со мною.) 

Площадь. Фонтан с рябою 
нимфою. Скаты кровель. 
(Покуда я был с тобою, 
я видел все вещи в профиль.) 

Райские кущи с адом 
голосов за спиною. 
(Кто был все время рядом, 
пока ты была со мною?) 

Ночь с багровой луною, 
как сургуч на конверте. 
(Пока ты была со мною, 
я не боялся смерти.) 

 

Вечерний Мехико-Сити. 
Большая любовь к вокалу. 
Бродячий оркестр в беседке 
горланит «Гвадалахару». 

Веселый Мехико-Сити. 
Точно картина в раме, 
но неизвестной кисти, 
он окружен горами. 

Вечерний Мехико-Сити. 
Пляска веселых литер 
кока-колы. В зените 
реет ангел-хранитель. 

Здесь это связано с риском 
быть подстреленным сходу, 
сделаться обелиском 
и представлять Свободу. 

 

Что-то внутри, похоже, 
сорвалось и раскололось. 
Произнося «О, Боже», 
слышу собственный голос. 

Так страницу мараешь 
ради мелкого чуда. 
Так при этом взираешь 
на себя ниоткуда. 

Это, Отче, издержки 
жанра (правильней — жара). 
Сдача медная с решки 
безвозмездного дара. 

Как несхоже с мольбою! 
Так, забыв рыболова, 
рыба рваной губою 
тщетно дергает слово. 

 

Веселый Мехико-Сити. 
Жизнь течет, как текила. 
Вы в харчевне сидите. 
Официантка забыла 

о вас и вашем омлете, 
заболтавшись с брюнетом. 
Впрочем, как все на свете. 
По крайней мере, на этом. 

Ибо, смерти помимо, 
все, что имеет дело 
с пространством, — все заменимо. 
И особенно тело. 

И этот вам уготован 
жребий, как мясо с кровью. 
В нищей стране никто вам 
вслед не смотрит с любовью. 

 

Стелющаяся полого 
грунтовая дорога, 
как пыльная форма бреда, 
вас приводит в Ларедо. 

С налитым кровью глазом 
вы осядете наземь, 
подломивши колени, 
точно бык на арене. 

Жизнь бессмысленна. Или 
слишком длинна. Что в силе 
речь о нехватке смысла 
оставляет — как числа 

в календаре настенном. 
Что удобно растеньям, 
камню, светилам. Многим 
предметам. Но не двуногим. 

1975