Кентавры I 

Наполовину красавица, наполовину софа", в просторечьи — Со«фа, 
по вечерам оглашая улицу, чьи окна отчасти лица, 
стуком шести каблуков (в конце концов, катастрофа -- 
то, в результате чего трудно не измениться), 
она спешит на свидание. Любовь состоит из тюля, 
волоса, крови, пружин, валика, счастья, родов. 
На две трети мужчина, на одну легковая — Муля -- 
встречает ее рычанием холостых оборотов 
и увлекает в театр. В каждом бедре с пеленок 
сидит эта склонность мышцы к мебели, к выкрутасам 
красного дерева, к шкапу, у чьих филенок, 
в свою очередь, склонность к трем четвертям, к анфасам 
с отпечатками пальцев. Увлекает в театр, где, спрятавшись в пятый угол, 
наезжая впотьмах друг на дружку, меся колесом фанеру, 
они наслаждаются в паузах драмой из жизни кукол, 
чем мы и были, собственно, в нашу эру. 

Кентавры II 

Они выбегают из будущего и, прокричав „напрасно!“, 
тотчас в него возвращаются; вы слышите их чечетку. 
На ветку садятся птицы, большие, чем пространство, 
в них — ни пера, ни пуха, а только к черту, к черту. 
Горизонтальное море, крашенное закатом. 
Зимний вечер, устав от его заочной 
синевы, поигрывает, как атом 
накануне распада и проч., цепочкой 
от часов. Тело сгоревшей спички, 
голая статуя, безлюдная танцплощадка 
слишком реальны, слишком стереоскопичны, 
потому что им больше не во что превращаться. 
Только плоские вещи, как то: вода и рыба, 
слившись, в силах со временем дать вам ихтиозавра. 
Для возникшего в результате взрыва 
профиля не существует завтра. 

Кентавры III 

Помесь прошлого с будущим, данная в камне, крупным 
планом. Развитым торсом и конским крупом. 
Либо — простым грамматическим „был“ и „буду“ 
в настоящем продолженном. Дать эту вещь как груду 
скушных подробностей, в голой избе на курьих 
ножках. Плюс нас, со стороны, на стульях. 
Или — слившихся с теми, кого любили 
в горизонтальной постели. Или в автомобиле, 
суть в плену перспективы, в рабстве у линий. Либо 
просто в мозгу. Дать это вслух, крикливо, 
мыслью о смерти — частой, саднящей, вещной. 
Дать это жизнью сейчас и вечной 
жизнью, в которой, как яйца в сетке, 
мы все одинаковы и страшны наседке, 
повторяющей средствами нашей эры 
шестикрылую помесь веры и стратосферы. 

Кентавры IV 

Местность цвета сапог, цвета сырой портянки. 
Совершенно не важно, который век или который год. 
На закате ревут, возвращаясь с полей, муу-танки: 
крупный единорогий скот. 
Все переходят друг в друга с помощью слова „вдруг“ 
— реже во время войны, чем во время мира. 
Меч, стосковавшись по телу при перековке в плуг, 
выскальзывает из рук, как мыло. 
Без поводка от владельцев не отличить собак, 
в книге вторая буква выглядит слепком с первой; 
возле кинотеатра толпятся подростки, как 
белоголовки с замерзшей спермой. 
Лишь многорукость деревьев для ветерана мзда 
за одноногость, за черный квадрат окопа 
с ржавой водой, в который могла б звезда 
упасть, спасаясь от телескопа. 

1988