Объехав свет кругом, 
Спокойный домосед, перед моим камином 
Сижу и думаю о том, 
Как трудно быть своих привычек властелином; 
Как трудно век дожить на родине своей 
Тому, кто в юности из края в край носился, 
Всё видел, всё узнал — и что ж? из-за морей 
Ни лучше, ни умней 
Под кров домашний воротился: 
Поклонник суетным мечтам, 
Он осужден искать… чего — не знает сам! 
О страннике таком скажу я повесть вам. 

Два брата, Филалет и Клит, смиренно жили 
В предместии Афин под кровлею одной; 
В довольстве? — не скажу, но с бодрою душой 
Встречали день и ночь спокойно проводили, 
Затем что по трудам всегда приятен сон. 
Вдруг умер дядя их, афинский Гарпагон, 
И братья-бедняки — о радость! — получили 
Не помню сколько мин монеты золотой 
Да кучу серебра: сосуды и амфоры 
Отделки мастерской. 
Наследственным добром свои насытя взоры, 
Такие завели друг с другом разговоры: 
«Как думаешь своей казной расположить? - 
Клит спрашивал у брата, - 
А я так дом хочу купить 
И в нем тихохонько с женою век прожить 
Под сенью отчего пената. 
Землицы уголок не будет лишний нам: 
От детства я люблю ходить за виноградом, 
Водиться знаю с стадом 
И детям я мой плуг в наследство передам; 
А ты как думаешь?» — «О! я с тобой несходен; 
Я пресмыкаться не способен 
В толпе граждан простых, 
И с помощью наследства 
Для дальних замыслов моих, 
Благодаря богам, теперь имею средства!» 
— «Чего же хочешь ты?» — «Я?. славен быть хочу». 
— «Но чем?» — «Как чем? — умом, делами, 
И красноречьем, и стихами, 
И мало ль чем еще? Я в Мемфис полечу 
Делиться мудростью с жрецами: 
Зачем сей создан мир? Кто правит им и как? 
Где кончиться земля? Где гордый Нил родится? 
Зачем под пеленой сокрыт Изиды зрак, 
Зачем горящий Феб всё к западу стремится? 
Какое счастье, милый брат! 
Я буду в мудрости соперник Пифагора! - 
В Афинах обо мне тогда заговорят. 
В Афинах? — что сказал! — от Нила до Босфора 
Прославиться твой брат, твой верный Филалет! 
Какое счастье! десять лет 
Я стану есть траву и нем как рыба буду; 
Но красноречья дар, конечно, не забуду. 
Ты знаешь, я всегда красноречив бывал 
И площадь нашу посещал 
Недаром. 
Не стану я моим превозноситься даром, 
Как наш Алкивиад, оратор слабых жен, 
Или надутый Демосфен, 
Кичася в пурпуре пред царскими послами. 
Нет! нет! я каждого полезными речами 
На площади градской намерен просвещать. 
Ты сам, оставя плуг, придешь меня внимать. 
С народом шумные восторги разделяя, 
И, слезы радости под мантией скрывая, 
Красноречивейшим из греков называть, 
Ты обоймешь меня дрожащею рукою, 
Когда… поверишь ли? Гликерия сама 
На площади с толпою 
Меня провозгласит оракулом ума, 
Ума и, может быть, любезности… Конечно, 
Любезностью сердечной 
Я буду нравиться и в сорок лет еще. 
Тогда афиняне забудут Демосфена 
И Кратеса в плаще, 
И бочку шута Диогена, 
Которую, смотри… он катит мимо нас!» 
— «Прощай же, братец, в добрый час! 
Счастливого пути к премудрости желаю, - 
Клит молвил краснобаю. - 
Я вижу нам тебя ничем не удержать!» 
Вздохнул, пожал плечьми и к городу опять 
Пошел — домашний быт и домик снаряжать. 
А Филалет? — К Пирею, 
Чтоб судно тирское застать 
И в Мемфис полететь с румяною зарею. 
Признаться, он вздохнул, начавши одиссею... 
Но кто не пожалел об отческой эемле, 
Надолго расставаясь с нею? 
Семь дней на корабле, 
Зевая, 
Проказник наш сидел 
И на море глядел, 
От скуки сам с собой вполголос рассуждая: 
«Да где ж тритоны все? Где стаи нереид? 
Где скрылися они с толпой океанид? 
Я ни одной не вижу в море!» 
И не увидел их. Но ветер свежий вскоре 
В Египет странника принес; 
Уже он в Мемфисе, в обители чудес; 
Уже в святилище премудрости вступает, 
Как мумия сидит среди бород седых 
И десять дней зевает 
За поученьем их 
О жертвах каменной Изиде, 
Об Аписе-быке иль грозном Озириде, 
О псах Анубиса, о чесноке святом, 
Усердно славимом на Ниле, 
О кровожадном крокодиле 
И… о коте большом!.. 
«Какие глупости! какое заблужденье! 
Клянусь Поллуксом! нет слушать боле сил!» - 
Грек молвил, потеряв и важность, и терпенье, 
С скамьи как бешенный вскочил 
И псу священному — о, ужас! — наступил 
На божескую лапу... 
Скорее в руки посох, шляпу, 
Скорей из Мемфиса бежать 
От гнева старцев разъяренных, 
От крокодилов, псов и луковиц священных, 
И между греков просвещенных 
Любезной мудрости искать. 
На первом корабле он полетел в Кротону. 
В Кротоне бьет челом смиренно Агатону, 
Мудрейшему из мудрецов, 
Жестокому врагу и мяса, и бобов 
(Их в гневе Пифагор, его учитель славный, 
Проклятьем страшным поразил, 
Затем что у него желудок неисправный 
Бобов и мяса не варил). 
«Ты мудрости ко мне, мой сын, пришел учиться? - 
У грека старец вопросил 
С усмешкой хитрою. — Итак, прошу садиться 
И слушать пенье сфер: ты слышишь?» — «Ничего!» 
— «А видишь ли в девятом мире 
Духов, летающих в эфире?» 
— «И менее того!» 
— «Увидишь, попостись ты года три, четыре, 
Да лет с десяток помолчи; 
Тогда, мой сын, тогда обнимешь бренным взором 
Все тайной мудрости лучи; 
Обнимешь, я тебе клянуся Пифагором...» 
— «Согласен, так и быть!» 
Но греку шутка ли и день не говорить? 
А десять лет молчать, молчать да всё поститься - 
Зачем? чтоб мудрецом, 
С морщинным от поста и мудрости челом, 
В Афины возвратиться? 
О нет! 
Чрез сутки возопил голодный Филалет: 
«Юпитер дал мне ум с рассудком 
Не для того, чтоб я ходил с пустым желудком; 
Я мудрости такой покорнейший слуга; 
Прощайте ж навсегда Кротонски берега!» 
Сказал и к Этне путь направил; 
За делом! чтоб на ней узнать, зачем и как 
Изношенный башмак 
Философ Эмпедокл пред смертью там оставил 
Узнал — и с вестью сей 
Он в Грецию скорей 
С усталой от забот и праздности душою. 
Повсюду гость среди людей, 
Везде за трапезой чужою, 
Наш странник обходил 
Поля, селения и грады, 
Но счастия не находил 
Под небом счастливым Эллады. 
Спеша из края в край, он игры посещал, 
Забавы, зрелища, ристанья, 
И даже прорицанья 
Без веры вопрошал; 
Но хижину отцов нередко вспоминал, 
В ненастье по лесам бродя с своей клюкою, 
Как червем, тайною съедаемый тоскою. 
Притом же кошелек 
У грека стал легок; 
А ночью, как он шел через Лаконски горы, 
Отбили у него 
И остальное воры. 
Счастлив еще, что жизнь не отняли его! 
«Но жизнь без денег что? — мученье нестерпимо!» - 
Так думал Филалет, 
Тащясь полунагой в степи необозримой. 
Три раза солнца свет 
Сменялся мраком ночи, 
Но странника не зрели очи 
Ни жила, ни стезы: повсюду степь и степь 
Да гор вдали туманной цепь, 
Илотов и воров ужасные жилища. 
Что делать в горе! что начать! 
Придется умирать 
В пустыне, одному, без помощи, без пищи. 
«Нет, боги, нет! - 
Терзая грудь, вопил несчастный Филалет, - 
Я знаю, как покинуть свет! 
Не стану голодом томиться!» 
И меж кустов реку завидя вдалеке, 
Он бросился к реке - 
Топиться! 
«Что, что ты делаешь, слепец?» - 
Несчастному вскричал скептический мудрец, 
Памфил седобородый, 
Который над водой, любуяся природой, 
Один с клюкой тихонько брел 
И, к счастью, странника нашел 
На крае гибельной напасти. 
«Топиться хочешь ты? Согласен; но сперва 
Поведай мне, твоя спокойна ль голова? 
Рассудок ли тебя влечет в реку иль страсти? 
Рассудок: но его что нам вещает глас? 
Что жизнь и смерть равны для нас. 
Равны — так незачем топиться. 
Дай руку мне, мой сын, и не стыдись учиться 
У старца, чем мудрец здесь может быть счастлив». 
Кто жить советует — всегда красноречив: 
И наш герой остался жив. 
В расселинах скалы, висящей над водою, 
В тени приветливой смоковниц и олив, 
Построен был шалаш Памфиловой рукою, 
Где старец десять лет 
Провел в молчании глубоком 
И в вечность проникал своим орлиным оком, 
Забыв людей и свет. 
Вот там-то ужин иль обед 
Простой, но очень здравый, 
Находит Филалет: 
Орехи, желуди и травы, 
Большой сосуд воды — и только. Боже мой! 
Как сладостно искать для трапезы такой 
В утехах мудрости приправы! 
Итак, в том дива нет, что с путником Памфил 
Об атараксии {*} тотчас заговорил. 
{* Душевное спокойствие.} 
«Всё призрак — под конец хозяин заключили: - 
Богатство, честь и власти, 
Болезнь и нищета, несчастия и страсти, 
И я, и ты, и целый свет, - 
Всё призрак!» — «Сновиденье!» - 
Со вздохом повторял унылый Филалет; 
Но, глядя на сухой обед, 
Вскричал: «Я голоден!» — «И это заблужденье, 
Всё грубых чувств обман; не сомневайся в том». 
Неделю попостясь с бродатым мудрецом, 
Наш призрак_-Филалет решился из пустыни 
Отправиться в Афины. 
Пора, пора блеснуть на площади умом! 
Пора с философом расстаться, 
Который нас недаром научил, 
Как жить и в жизни сомневаться. 
Услужливый Памфил 
Монет с десяток сам бродяге предложил, 
Котомкой с желудьми сушеными ссудил 
И в час румяного рассвета 
Сам вывел по тропам излучистым Тайгета 
На путь афинский Филалета. 
Вот странник наш идет и день и ночь один; 
Проходит Арголиду, 
Коринф и Мегариду; 
Вот — Аттика, и вот — дым сладостный Афин, 
Керамик с рощами… предместия начало... 
Там… воды Иллиса!.. В нем сердце задрожало: 
Он грек, то мудрено ль, что родину любил, 
Что землю целовал с горячими слезами, 
В восторге, вне себя, с деревьями, с домами 
Заговорил!.. 
Я сам, друзья мои, дань сердца заплатил, 
Когда, волненьями судьбины 
В отчизну брошенный из дальних стран чужбины, 
Увидел наконец Адмиралтейский шпиц, 
Фонтанку, этот дом… и столько милых лиц, 
Для сердца моего единственных на свете! 
Я сам… Но дело всё теперь о Филалете, 
Который, опершись на кафедру, стоит 
И ждет опять денницы 
На милой площади аттической столицы. 
Заметьте, милые друзья, 
Что греки снаряжать тогда войну хотели, 
С каким царем, не помню я, 
Но знаю только то, что риторы гремели, 
Предвестники народных бед. 
Так речью их сразить желая, Филалет 
Всех раньше на помост погибельный взмостился 
И вот блеснул Авроры свет, 
А с ним и шум дневной родился. 
Народ зашевелился. 
В Афинах, как везде, час утра — час сует. 
На площадь побежал ремесленник, поэт, 
Поденщик, говорун, с товарами купчиха, 
Софист, архонт и Фрина 
С толпой невольниц и сирен, 
И бочку прикатил насмешник Диоген; 
На площадь всяк идет для дела и без дела; 
Нахлынули, — вся площадь закипела. 
Вы помните, бульвар кипел в Париже так 
Народа праздными толпами, 
Когда по нем летал с нагайкою козак 
Иль северный Амур с колчаном и стрелами. 
Так точно весь народ толпился и жужжал 
Перед ораторским амвоном. 
Знак подан. Начинай! Рой шумный замолчал. 
И ритор возвестил высокопарным тоном, 
Что Аттике война 
Погибельна, вредна; 
Потом велеречиво, ясно 
По пальцам доказал, что в мире быть… опасно. 
«Что ж делать?» — закричал с досадою народ. 
«Что делать?. — сомневаться. 
Сомненье мудрости есть самый зрелый плод. 
Я вам советую, граждане, колебаться - 
И не мириться, и не драться!..» 
Народ всегда нетерпелив. 
Сперва наш краснобай услышал легкий ропот, 
Шушуканье, а там поближе громкий хохот, 
А там… Но он стоит уже ни мертв, ни жив, 
Разинув рот, потупив взгляды, 
Мертвее во сто раз, чем мертвецы баллады. 
Еще проходит миг - 
«Ну что же? продолжай!» — Оратор всё ни слова: 
От страха — где язык! 
Зато какой в толпе поднялся страшный крик! 
Какая туча там готова! 
На кафедру летит град яблоков и фиг, 
И камни уж свистят над жертвой... 
И жалкий Филалет, избитый, полумертвый, 
С ступени на ступень в отчаяньи летит 
И падает без чувств под верную защиту 
В объятия отверсты… к Клиту! 
Итак, тщеславного спасает бедный Клит, 
Простяк, неграмотный, презренный, 
В Афинах дни влачить без славы осужденный! 
Он, он, прижав его к груди. 
Нахальных крикунов толкает на пути, 
Одним грозит, у тех пощады просит 
И брата своего, как старика Эней, 
К порогу хижины своей 
На раменах доносит. 
Как брата в хижине лелеет добрый Клит! 
Не сводит глаз с него, с ним сладко говорит 
С простым, но сильным чувством. 
Пред дружбой ничего и Гиппократ с искусством! 
В три дни страдалец наш оправился и встал, 
И брату кинулся на шею со слезами; 
А брат гостей назвал 
И жертву воскурил пред отчими богами. 
Весь домик в суетах! Жена и рой детей 
Веселых, резвых и пригожих, 
Во всем на мать свою похожих, 
На пиршество несут для радостных гостей 
Простой, но щедрый дар наследственных полей, 
Румяное вино, янтарный мед Гимета, - 
И чаша поднялась за здравье Филалета! 
«Пей, ешь и веселись, нежданный сердца гость!» - 
Все гости заодно с хозяином вскричали. 
И что же? Филалет, забыв народа злость, 
Беды, проказы и печали, 
За чашей круговой опять заговорил 
В восторге о тебе, великолепный Нил! 
А дней через пяток, не боле, 
Наскуча видеть всё одно и то же поле, 
Всё те же лица всякий день, 
Наш грек, — поверите ль? — как в клетке стосковался. 
Он начал по лесам прогуливать уж лень, 
На горы ближние взбирался, 
Бродил всю ночь, весь день шатался; 
Потом Афины стал тихонько посещать, 
На милой площади опять 
Зевать, 
С софистами о том, об этом толковать; 
Потом… проведав он от старых грамотеев, 
Что в мире есть страна, 
Где вечно царствует весна, 
За розами побрел — в снега гипербореев. 
Напрасно Клит с женой ему кричали вслед 
С домашнего порога: 
«Брат милый, воротись, мы просим, ради Бога! 
Чего тебе искать в чужбине? новых бед? 
Откройся, что тебе отечество немило? 
Иль дружество тебя, жестокий, огорчило? 
Останься, милый брат, останься, Филалет!» 
Напрасные слова — чудак не воротился - 
Рукой махнул… и скрылся.