Есть три эпохи у воспоминаний. 
И первая — как бы вчерашний день. 
Душа под сводом их благословенным, 
И тело в их блаженствует тени. 
Еще не замер смех, струятся слезы,  
Пятно чернил не стерто со стола —  
И, как печать на сердце, поцелуй,  
Единственный, прощальный, незабвенный... 
Но это продолжается недолго... 
Уже не свод над головой, а где-то 
В глухом предместье дом уединенный, 
Где холодно зимой, а летом жарко,  
Где есть паук и пыль на всем лежит,  
Где истлевают пламенные письма, 
Исподтишка меняются портреты, 
Куда как на могилу ходят люди, 
А возвратившись, моют руки с мылом, 
И стряхивают беглую слезинку 
С усталых век — и тяжело вздыхают... 
Но тикают часы, весна сменяет 
Одна другую, розовеет небо,  
Меняются названья городов, 
И нет уже свидетелей событий, 
И не с кем плакать, не с кем вспоминать. 
И медленно от нас уходят тени, 
Которых мы уже не призываем, 
Возврат которых был бы страшен нам. 
И, раз проснувшись, видим, что забыли 
Мы даже путь в тот дом уединенный, 
И задыхаясь от стыда и гнева, 
Бежим туда, но (как во сне бывает) 
Там все другое: люди, вещи, стены, 
И нас никто не знает — мы чужие. 
Мы не туда попали… Боже мой! 
И вот когда горчайшее приходит: 
Мы сознаем, что не могли б вместить 
То прошлое в границы нашей жизни, 
И нам оно почти что так же чуждо, 
Как нашему соседу по квартире, 
Что тех, кто умер, мы бы не узнали, 
А те, с кем нам разлуку Бог послал,  
Прекрасно обошлись без нас — и даже 
Все к лучшему... 

1945